Тэд Уильямс 
Скала Прощания. Том 1

Остен Ард – 

Память, Скорбь и Шип – 2

Текст предоставлен правообладателем http://www.litres.ru/pages/biblio_book/?art=67502769
«Скала Прощания. Том 1»: Эксмо; М.; 2022
ISBN 978-5-04-167815-9
Аннотация

Культовая трилогия «Память, Скорбь и Шип»
Зима, вызванная злой магией Инелуки, Короля Бурь, ворвалась в Светлый Ард. Когда-то поваренок, а теперь победитель дракона, Саймон и его друг Бинабик несут один из трех легендарных мечей принцу Джошуа. На их пути через земли кануков и ситхи ждут испытания и смертельные ловушки. Принц Джошуа с маленьким отрядом, потерпев поражение при Наглимунде, бежит от норнов через луга тритингов. Дочь вероломного короля Элиаса, Мириамель, пытается скрыться от отца. Их дороги сходятся у Скалы Прощания, увиденной в пророческих снах.
Первый том романа «Скала Прощания».
«В этом панорамном, энергичном и часто волнующем продолжении "Трона из костей дракона" Уильямс искусно сплетает воедино истории путешествия героев, предвещая эпическое и славное завершение». – Publishers Weekly
«Фэнтезийный эквивалент "Войны и мира"». – Locus

Тэд Уильямс
Скала Прощания. Том 1

Данная серия посвящается моей матери, Барбаре Джин Эванс,
которая научила меня глубокой привязанности к Тоуд-Холлу, Стоакровому лесу, Ширу и многим другим тайным местам и странам, расположенным за известными нам полями.
Кроме того, она пробудила во мне желание, которое не покидает меня всю жизнь, – совершать собственные открытия и делиться ими с другими.
Я хотел бы разделить эти книги с ней

Tad Williams
STONE OF FAREWELL
Book Two of Memory, Sorrow and Thorn
Copyright © 1990 Tad Williams by arrangement with DAW Books, Inc.

© В. Гольдич, И. Оганесова, перевод на русский язык, 2022
© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2022

Заметки автора

Ужасным вихрем сметены, 
Летят под дудку сатаны 
Державы, скиптры, листья, лики… 
Уносятся, мелькнув едва; 
Надежны лишь одни слова. 
Где ныне древние владыки, 
Бранелюбивые мужи, 
Где грозные цари – скажи? 
Их слава стала только словом, 
О ней твердят учителя 
Своим питомцам бестолковым… 
А может, и сама Земля 
В звенящей пустоте Вселенной — 
Лишь слово, лишь внезапный крик, 
Смутивший на короткий миг 
Ее покой самозабвенный? 

Я многим обязан и благодарен Эве Камминг, Нэнси Деминг-Уильямс, Полу Хадспету, Питеру Стэмпфелю и Дугу Вернеру, которые приложили руку к созданию этой книги. Их глубокие комментарии и предложения дали всходы, а в ряде случаев расцвели довольно удивительными цветами. Так же, как и всегда, особая признательность моим храбрым редакторам Бетси Уолхейм и Шейле Гилберт, чьи огромные усилия провели их сквозь бури и засуху.
(Кстати, все эти люди относятся к числу тех, с кем я бы хотел оказаться рядом, если бы мне довелось попасть в засаду норнов. Довольно сомнительная честь, но, по моему мнению, вполне достойная.)
ПРИМЕЧАНИЕ: В конце данного тома имеется список действующих лиц и глоссарий терминов.

Краткое содержание «Трона из костей дракона»

Многие и многие века Хейхолт принадлежал бессмертным ситхи, но они бежали из огромного замка, чтобы уцелеть после нападения людей. После этого люди долго правили величайшей из твердынь, как и оставшейся частью Светлого Арда. Престер Джон,  Верховный король всех наций людей, был его повелителем. И после молодых лет, наполненных победами и славой, управлял страной в течение нескольких последних десятилетий, сидя на троне из костей дракона.
Саймон , неуклюжий четырнадцатилетний мальчишка-поваренок, живет в Хейхолте. Его родители умерли, а семьей были горничные и их суровая госпожа, Рейчел Дракониха.  Когда Саймону удавалось сбежать из кухни, он пробирался в захламленные владения доктора Моргенеса , эксцентричного ученого, также живущего во дворце. Когда старик предложил Саймону стать его учеником, юноша ужасно обрадовался, пока не обнаружил, что Моргенес предпочитает учить его чтению и письму, а не магии.
Древний король Джон должен скоро умереть, и Элиас , старший из двух его сыновей, готовится занять трон. Джошуа,  серьезный младший брат Элиаса, получивший прозвище Однорукий из-за ранения, постоянно ссорится с будущим королем из-за священника Прайрата, имеющего дурную репутацию, но ставшего одним из главных советников Элиаса. Вражда братьев темным облаком нависает над замком и страной.
Правление Элиаса в качестве короля начинается удачно, но потом приходит засуха, а некоторые народы Светлого Арда атакует чума. Проходит совсем немного времени, и на дорогах появляются разбойники, а в далеких деревнях исчезают люди. Нарушается привычный порядок вещей, подданные короля перестают верить в своего правителя, но монарха и его друзей это совершенно не беспокоит. Недовольство населения набирает силу, а тем временем исчезает брат Элиаса Джошуа – чтобы подготовить восстание, такие ходят слухи.
Плохое управление страной беспокоит многих, в том числе герцога Изгримнура  из Риммерсгарда и графа Эолейра , посла из западной страны под названием Эрнистир. Даже собственной дочери короля Элиаса, Мириамель, не по себе, и больше всего ее тревожит Прайрат, доверенный советник ее отца, который постоянно носит красные одеяния.
Между тем Саймон остается учеником и помощником Моргенеса. Вскоре у них налаживаются дружеские отношения, несмотря на то, что мальчишка часто ведет себя, как настоящий олух, а доктор отказывается учить его чему-то, что хотя бы отдаленно похоже на магию. Однажды, когда Саймон блуждает по тайным лабиринтам Хейхолта, его едва не ловит Прайрат. Спасаясь от священника, он оказывается в подземной темнице, где находит Джошуа, которого там заточили и готовили для ужасного ритуала, спланированного Прайратом. Саймон зовет доктора Моргенеса, они вдвоем освобождают Джошуа и отводят его в покои доктора, откуда Джошуа удается сбежать на свободу через туннель, выходящий из древнего замка.
Затем Моргенес отправляет сообщение с птицей своим таинственным друзьям, Прайрат и королевская стража врываются к Моргенесу, чтобы арестовать его и Саймона. Во время схватки с Прайратом Моргенес погибает, но его жертва позволяет Саймону сбежать через туннель.
Охваченный отчаянием и страхом, Саймон ночью пробирается по туннелям под дворцом и обнаруживает развалины дворца ситхи. Он выбирается на поверхность на кладбище, расположенном за городской стеной, его привлекает свет костра, и он становится свидетелем диковинного зрелища: Прайрат и король Элиас проводят ритуал с участием странных белолицых существ, закутанных в черные одеяния. Бледные существа отдают Элиасу необычный серый меч по имени Скорбь , от которого исходят эманации силы. Саймон убегает.
Жизнь в дикой местности у границы огромного леса Альдхорт оказывается ужасной, и через несколько недель Саймон едва не умирает от голода и усталости, но он все еще далек от цели своего путешествия – северной крепости Джошуа в Наглимунде. Он направляется в маленькую лесную деревушку, чтобы попросить милостыню, но по пути находит диковинное существо, попавшее в ловушку, – одного из представителей ситхи, народа, который считается мифическим или давно вымершим. Вскоре появляется лесник, но прежде, чем ему удается убить беспомощного ситхи, Саймон вступает с ним в схватку и одерживает победу. Освобожденный ситхи задерживается лишь на мгновение, чтобы выпустить белую стрелу в ствол дерева рядом с Саймоном, после чего исчезает. Незнакомый голос советует Саймону взять стрелу с собой – дар ситхи.
Маленький незнакомец оказывается троллем по имени Бинабик , который ездит верхом на огромном сером волке. Он говорит Саймону, что случайно оказался рядом, но сейчас готов сопровождать юношу до Наглимунда. Саймон и Бинабик переживают множество приключений и странных событий по пути к Наглимунду: они начинают понимать, что им угрожает нечто большее, чем король и его советник, от которых сбежал плененный ими принц. Наконец, когда их преследуют мистические белые собаки, носившие клеймо Стормспайка, горы с дурной славой на далеком севере, им приходится искать убежище в лесном доме Джелой , прихватив с собой двух путешественников, которых они спасли от собак. Джелой, прямая и довольно резкая женщина с репутацией ведьмы, живущая в лесу, посовещавшись с ними, соглашается, что древние норны, озлобленные родственники ситхи, заинтересовались судьбой королевства Престера Джона.
Всю дорогу до Наглимунда их преследуют как люди, так и другие существа. После того как Бинабик ранен стрелой, Саймон и спасенная ими девочка-служанка вынуждены сами продираться через лес. На них нападает мохнатый великан, и только появление охотников во главе с Джошуа их спасает.
Принц привозит их в Наглимунд, где раны Бинабика удается исцелить, а Саймон понимает, что он вовлечен в водоворот необычных событий. Элиас вместе с войском приближается к Наглимунду, чтобы начать осаду крепости. Принцесса Мириамель путешествовала под чужим именем, убежав от своего отца, который, как она опасается, сошел с ума из-за влияния Прайрата. Со всего севера напуганные люди бегут в Наглимунд, к Джошуа – только он может их спасти от безумного короля.
Затем, когда принц и остальные обсуждают предстоящую битву, в зале совета появляется старый риммер, по имени Ярнауга . Он является членом Ордена Манускрипта, группы ученых и посвященных, частью которой были также Моргенес и наставник Бинабика, он принес новые плохие вести. Их враг, говорит он, это не только Элиас: король получает помощь от Инелуки Короля Бурь,  который когда-то был принцем ситхи, но оставался мертвым в течение пяти столетий, а его лишенный тела дух теперь правит норнами горы Стормспайк, бледными родственниками изгнанных ситхи.
Именно ужасная магия серого меча привела к смерти Инелуки, а также нападение людей на ситхи. Орден Манускрипта считает, что Скорбь передали Элиасу в качестве первого шага непостижимого плана мести, плана, который должен привести к тому, что вся земля окажется под властью восставшего из мертвых Короля Бурь. Лишь пророческое стихотворение оставляет людям какую-то надежду – в нем говорится о «трех мечах», способных противостоять могучей магии Инелуки.
Одним из них является меч Инелуки Скорбь, который уже находится в руках их врага короля Элиаса. Второй меч – клинок риммеров по имени Миннеяр, который также когда-то находился в Хейхолте, куда-то исчез. Третий – Шип,  черный меч величайшего рыцаря короля Джона, сэра Камариса.  Ярнауга и другие члены Ордена считают, что его след теряется где-то на холодном севере. Полагаясь на эту смутную надежду, принц Джошуа отправляет Бинабика, Саймона и нескольких солдат на поиски Шипа, в то время как Наглимунд готовится к осаде.
Усугубляющийся кризис оказывает влияние на остальных. Принцесса Мириамель, рассерженная попытками дяди ее защитить, переодевается и сбегает из Наглимунда с таинственным монахом по имени Кадрах . Она рассчитывает, что сможет добраться до южного Наббана и уговорить своих родственников помочь Джошуа. Старый герцог Изгримнур по просьбе Джошуа также переодевается, чтобы скрыть свои узнаваемые черты, и отправляется на поиски принцессы. Тиамак,  родившийся на болотах Вранна, ставший ученым, получает послание от своего старого наставника Моргенеса, который сообщает ему о приближении тяжелых времен и намекает на то, что Тиамак будет вовлечен в эти события. Мегвин,  дочь короля Эрнистира, беспомощно наблюдает, как Верховный король Элиас вовлекает ее семью и страну в водоворот войны и предательства.
На отряд Саймона и Бинабика нападает Инген Джеггер , охотник из Стормспайка, и его слуги. Путников спасает лишь появление ситхи Джирики,  которого Саймон вызволил из капкана лесника. Когда Джирики узнает об их цели, он решает сопровождать их в горы Урмшейм, легендарное жилище великих драконов, чтобы помочь им отыскать Шип.
К тому времени, когда Саймон и остальные добираются до горы, король Элиас приводит свою армию и начинает осаду замка Наглимунд, и, хотя первые атаки отбиты, защитники несут тяжелые потери. Наконец создается впечатление, что войска Элиаса отказываются от осады и отступают, но не успевают обитатели крепости начать празднование, как на северном горизонте появляется могучая буря, направляющаяся к Наглимунду. Однако буря является лишь завесой, прикрываясь которой приближается ужасная армия норнов и гигантов, и после того, как Красная рука , главные слуги Короля Бурь, ломают ворота Наглимунда, начинается страшная бойня. Джошуа и горстке его ближайших соратников удается сбежать из замка. Перед тем как скрыться в огромном лесу, принц Джошуа проклинает Элиаса за позорную сделку с Королем Бурь и клянется, что заберет корону их отца.
Саймон и его спутники взбираются по склонам Урмшейма, преодолевают множество опасностей и находят Дерево Удун, громадный замерзший водопад. Там, в похожей на гробницу пещере, им удается разыскать Шип. Но в последний момент снова появляется Инген Джеггер, который нападает на них вместе с отрядом солдат. Шум схватки будит Игьярдука, белого дракона, который много лет спал подо льдом. Многие участники схватки погибают – как с одной, так и с другой стороны. Только Саймон оказывается один в ловушке на отвесном склоне скалы; когда ледяной червь к нему устремляется, юноша поднимает Шип и замахивается. Его обжигает черная кровь дракона, и он теряет сознание.
Саймон приходит в себя в пещере горы троллей Иканук. За ним ухаживают Джирики и Эйстан, солдат эркинландец. Шип удалось забрать из Урмшейма, но Бинабик оказывается пленником своего собственного народа, его и риммера Слудига  приговаривают к смерти. У самого Саймона остаются шрамы от драконьей крови, а одна из прядей волос стала белой. Теперь Джирики называет его Белая Прядь и говорит Саймону, что к лучшему или к худшему, но он навсегда отмечен.

Вступление

Ветер с пронзительным воем носился по пустым бастионам, и казалось, будто тысячи грешных душ молили о пощаде. Брат Хенфиск, несмотря на пронизывающий холод, высасывавший воздух из его когда-то сильных легких, а также сделавший кожу его лица и рук сморщенной и облупленной, получал мрачное удовлетворение от этих звуков.
«Да, именно так они будут кричать, все великое множество грешников, которые презрительно плевали на Мать Церковь, – включая, к сожалению, и менее безжалостных братьев Ходерунда. – Как они станут рыдать, когда на них обрушится справедливый гнев Господа, и умолять о милосердии, но будет уже поздно, слишком поздно…»
Он больно ударился коленом об упавший со стены камень и с криком, сорвавшимся с потрескавшихся губ, рухнул в снег. Несколько мгновений монах с тихими стонами сидел на земле, но, когда брызнувшие из глаз слезы стали замерзать на щеках, ему пришлось встать на ноги. И он снова захромал вперед.
Главная дорога, поднимавшаяся через город Наглимунд в сторону замка, была засыпана продолжавшим падать снегом, дома и лавки по обе ее стороны почти исчезли под удушающим белым одеялом, но даже здания, которые не скрылись под белым покровом, пустовали, напоминая скелеты давно умерших животных. На дороге находился лишь Хенфиск и снег.
Ветер поменял направление и еще пронзительнее засвистел в высоких рифленых бастионах на вершине горы. Монах прищурил широко раскрытые глаза и посмотрел вверх, на стены, потом опустил голову и побрел дальше сквозь серый день, и скрип его шагов был подобен глухому барабанному бою, вливавшемуся в завывания ветра.
«Стоит ли удивляться, что горожане сбежали в цитадель», – дрожа от холода подумал он. Вокруг него зияли нелепо разинутые рты разбитых крыш, стены покосились под тяжелым снегом. Но внутри замка, под защитой камня и прочного дерева, люди находятся в безопасности. Там наверняка горит огонь, и красные веселые лица – лица грешников, презрительно напомнил он себе: проклятых, пренебрегших всем грешников – соберутся вокруг него, восхищаясь тем, как он сумел пройти сквозь эту безумную бурю.
«Ведь сейчас ювен, разве не так?» – Неужели его память так пострадала, что он даже не может вспомнить месяц?
Конечно, может. Две полные луны назад стояла весна – быть может, она выдалась слишком холодной, но в этом не было ничего особенного для риммера Хенфиска, выросшего на холодном севере. Нет, конечно, все очень странно – ну, не должно быть такого ужасного холода, со всех сторон лед и снег – в ювене, первом месяце лета.
Разве брат Лангриан не отказался покинуть аббатство – и это после того, как Хенфиск вернул его к жизни?
«Дело не просто в плохой погоде, брат, – сказал Лангриан. – Это проклятие на все божьи создания. День Подведения итогов придет еще при нашей жизни».
Ну и пусть Лангриан остается там. Если он хочет жить среди сожженных развалин аббатства Святого Ходерунда, питаясь ягодами и другими дарами леса, – и сколько еды он там найдет при таком не по сезону холоде? – он не станет его судить. Брат Хенфиск не был глупцом. Следовало идти в Наглимунд. Он не сомневался, что старый епископ Анодис с радостью его примет. Епископ восхитится умными глазами монаха, запомнившего все, что он видел, оценит историю о том, что произошло в аббатстве, и о необычной погоде. Граждане Наглимунда также его примут, накормят, станут задавать вопросы, позволят посидеть возле теплого огня…
«Но они ведь должны  знать о холоде, верно?» – тупо подумал Хенфиск, поплотнее кутаясь в обледеневшую сутану. Сейчас он оказался в тени стены. Белый мир, окружавший его столько дней и недель, казалось, закончился, исчез в каменной пустоте.
«Значит, они должны знать про снег и все остальное. Именно по этой причине они покинули город и перебрались в цитадель. Все дело в проклятой демонами погоде, которая мешает часовым выходить на стены? Разве не так?»
Он стоял и с безумным интересом разглядывал груды засыпанного снегом мусора – прежде здесь стояли врата Наглимунда. Огромные колонны и массивные камни были угольно-черными под белыми сугробами.
«Вот как они все здесь оставили. О, они будут отчаянно вопить, когда наступит судный день, но не получат ни одного шанса на прощение. Они все бросили – врата, город, погоду».
Кто-то должен понести наказание за свою ужасную халатность. Вне всякого сомнения, епископ Анодис будет очень занят, когда ему придется наводить порядок среди столь непокорной паствы, и Хенфиск с радостью поможет замечательному старому человеку разобраться с лентяями. Сначала тепло, потом немного горячей еды. Ну, а уж потом монастырская дисциплина. Очень скоро они все приведут в надлежащий вид…
Хенфиск осторожно перешагивал через разбитые столбы и засыпанные снегом камни.

Постепенно Хенфиск начал понимать, что, в некотором смысле, зрелище, представшее его глазам… невероятно красиво. За воротами все покрывал изящный тонкий слой льда, подобный кружевной вуали паутины. Заходящее солнце обрушило на покрытые инеем и льдом башни, стены и внутренние дворы струи бледного огня.
Вопли ветра здесь, у крепостной стены, стали слабее, и Хенфиск долго стоял неподвижно, смущенный неожиданной тишиной. Когда слабое солнце скользнуло за стены, лед потемнел, глубокие фиолетовые тени окутали углы двора, постепенно вытягиваясь в сторону развалин башен. Ветер стих до кошачьего шипения, и напуганный монах в молчаливом понимании склонил голову.
Запустение.  Наглимунд брошен, здесь не осталось ни единой души, чтобы приветствовать смущенного путешественника. Он прошел лиги по усыпанным снегом пустошам, чтобы добраться до холодного, пустого и немого замка, населенного лишь камнями.
«Но, – внезапно подумал он, – если это так… то, что означают голубые огни, мерцающие в окнах башен?»
И что за фигуры приближаются к нему через усыпанный обломками башен двор, фигуры, двигавшиеся по обледенелым камням изящно, точно пушок семян чертополоха?
Его сердце забилось сильнее. Сначала Хенфиск увидел красивые холодные лица и светлые волосы и подумал, что это ангелы. Но потом, когда разглядел отблески света в черных глазах, повернулся, споткнулся и попытался бежать.
Норны поймали его без малейших усилий и отнесли в глубины заброшенного замка, в черные тени засыпанных снегом башен и непрестанно мерцавший свет. А когда новые хозяева Наглимунда зашептали ему своими тихими музыкальными голосами, его крики некоторое время перекрывали вой ветра.

Часть первая. Око бури

Глава 1. Музыка высоких сфер

Даже в пещере, где потрескивающий огонь тянул серые пальцы дыма сквозь дыру в каменном потолке к небу и красный свет искрился на высеченных на стенах изображениях извивающихся змей и клыкастых зверей со звездными глазами, холод продолжал терзать кости Саймона. Он приходил в себя от лихорадочного сна и снова засыпал, размазанный свет дня сменялся холодной стылой темнотой ночи, и ему казалось, что серый лед у него внутри становится все больше, ноги и руки наливаются тяжестью и покрываются инеем. Ему казалось, что он уже никогда не согреется.
Убегая из холодной пещеры страны кануков, он бродил по Дороге снов, беспомощно проваливаясь в одну фантазию за другой. Множество раз ему казалось, будто он вернулся в Хейхолт, в свой дом в замке, каким он был прежде, но больше не будет никогда: напоенные солнцем лужайки, тенистые закоулки и укромные уголки – величайший дом, наполненный суетой, светом и музыкой. Он снова гулял по Уединенному саду, а ветер, что пел за стенами пещеры, продолжал звучать и в его снах, тихо шумел в листве деревьев и кустов.
В одном странном сне ему показалось, что он вернулся в покои доктора Моргенеса. Теперь кабинет доктора находился на самом верху высокой башни, и за сводчатыми окнами плыли облака. Старик с тревогой склонился над страницами огромной раскрытой книги, и в его сосредоточенности и молчании было что-то пугающее. Казалось, Моргенес не замечал Саймона, продолжая разглядывать рисунок трех мечей, грубо нарисованных на странице.
Саймон подошел к подоконнику и услышал, как вздохнул ветер, хотя юноша не почувствовал движения воздуха. Он посмотрел на двор внизу и увидел, что с него не сводит широко раскрытых серьезных глаз ребенок, маленькая темноволосая девочка. Она подняла руку, словно для приветствия, и мгновенно исчезла.
Башня и неприбранные покои Моргенеса начали таять под ногами Саймона, точно отступающий отлив. Последним исчез сам старик. По мере того как он растворялся в воздухе, подобно тени под разгорающимся светом, Моргенес так и не поднял взгляда на Саймона; лишь его руки нетерпеливо бегали по страницам книги, словно продолжали искать ответы. Саймон его позвал, но мир вокруг него стал серым и холодным, наполненным клубящимся туманом и обрывками чужих снов…

Он проснулся, как случалось уже множество раз после Урмшейма, и обнаружил, что находится в пещере, окруженный ночной темнотой, и увидел Эйстана и Джирики, устроившихся возле покрытой рунами стены. Эркинландер спал, завернувшись в плащ, и его борода покоилась на груди. Ситхи смотрел на что-то, лежавшее на ладони его руки с длинными пальцами. Казалось, Джирики глубоко погрузился в свои мысли, от его глаз исходило слабое сияние, словно то, на что он смотрел, было отражением последних огоньков костра. Саймон попытался что-нибудь сказать – ему хотелось тепла и звуков голоса, – но сон снова увлек его за собой.
Ветер грохотал так громко… 
Стонал на горных перевалах, как у вершин башен в Хейхолте… или на бастионах Наглимунда.
Так печально… ветер так печален …
Скоро он снова заснул. В пещере воцарилась тишина, которую нарушало лишь тихое дыхание и музыка высоких сфер.

Это была всего лишь яма, но из нее получилась эффективная тюрьма. Она уходила на двадцать локтей в глубину каменного сердца горы Минтахок, шириной с двух мужчин или четырех троллей, лежащих один за другим так, что голова касалась ног. По ее гладко отполированным, точно лучший мрамор для скульптора, стенам даже паук не сумел бы взобраться. Дно было холодным и влажным, как в любой темнице.
Хотя луна парила над заснеженными пиками соседей Минтахока, только тонкий лунный луч доходил до дна ямы, где касался, но не освещал две неподвижные фигуры. Уже давно ничего не менялось после восхода луны: ее бледный диск – Седда, как ее называли тролли, – оставался единственным движущимся предметом в ночном мире, медленно пересекая черные небесные поля.
Наконец что-то зашевелилось на краю ямы, и маленькая фигурка наклонилась вниз, вглядываясь с глубокие тени.
– Бинабик, –  наконец заговорила на гортанном языке троллей присевшая на корточки гостья. – Бинабик, ты меня слышишь ?
Если одна из теней на дне и пошевелилась, то она сделала это бесшумно. Фигура на краю ямы заговорила снова.
– Девять раз за девять дней, Бинабик, твое копье стояло у моей пещеры, и я тебя ждала. 
Слова произносились ритуальным напевом, но голос дрожал и пресекался.
– Я ждала и произносила твое имя в Зале Эха. Но не получила никакого ответа, кроме отзвуков собственного голоса. Почему ты не вернулся, чтобы забрать свое копье? 
Ответа вновь не последовало.
– Бинабик? Почему ты не отвечаешь? Ведь ты мне должен – хотя бы это, разве не так? 
Тот из пленников на дне ямы, что был крупнее, зашевелился, и тонкий лунный луч высветил бледно-голубые глаза.
– Что за тролльские стенания? Мало того что они бросили в яму человека, который не сделал им ничего плохого, так теперь ты болтаешь всякие глупости, не давая ему спать?
Присевшая на корточки гостья замерла, как напуганный олень, попавший в луч фонаря, и мгновенно исчезла в ночи.
– Хорошо, – сказал риммер Слудиг, снова устраиваясь под сырым плащом. – Я не знаю, что говорил тебе тот тролль, Бинабик, но я не самого высокого мнения о твоем народе, если они пришли посмеяться над тобой – а заодно и надо мной, хотя меня и не удивляет, что они ненавидят мой народ.
Тролль рядом с ним промолчал, лишь смотрел на риммера темными печальными глазами. Через некоторое время Слудиг перевернулся на другой бок и попытался заснуть.

– Но, Джирики, ты не можешь уйти! – Саймон привстал на соломенном матрасе, кутаясь в одеяло, чтобы защититься от холода, и стиснул зубы, борясь с головокружением; он не часто вставал с постели за прошедшие пять дней после пробуждения.
– Я должен, – ответил ситхи, опустив глаза, словно не в силах встретить вопросительный взгляд Саймона. – Я уже отправил Сиянди и Ки’ушапо вперед, но требуется мое присутствие. Я останусь еще на день или два, но больше задерживаться не могу – так диктует мне долг.
– Ты должен помочь мне спасти Бинабика! – Саймон убрал ноги с холодного каменного пола обратно в постель. – Ты сказал, что тролли тебе доверяют. Заставь их освободить Бинабика. Тогда мы сможем уйти вместе.
Джирики негромко присвистнул.
– Все не так просто, юный Сеоман, – ответил он, сдерживая нетерпение. – У меня нет права или власти заставить кануков что-то делать. Кроме того, у меня есть другие обязанности и обязательства, которые ты понять не в силах. Я останусь здесь до тех пор, пока не увижу, что ты встал на ноги. Мой дядя Кендрайа’аро уже давно вернулся в Джао э-тинукай’и, и долг по отношению к моему дому и соплеменникам требует, чтобы я последовал за ним.
– Требует? – удивился Саймон. – Но ты же принц!
Ситхи покачал головой.
– Это слово в нашей речи имеет другой смысл, Сеоман. Я принадлежу к правящему дому, но я никому не отдаю приказы и никем не правлю. К счастью, никто не может управлять мной – за исключением определенных вещей в определенные времена. Мои родители объявили, что такое время пришло. – Саймону показалось, что он уловил слабые нотки гнева в голосе Джирики. – Однако не беспокойся. Ты и Эйстан не являетесь пленниками. Кануки чтят тебя и позволят уйти, как только ты захочешь.
– Я не уйду без Бинабика. – Саймон стиснул плащ. – И без Слудига.
У входа в пещеру появилась темная фигура и вежливо кашлянула. Джирики оглянулся через плечо и кивнул. Старая женщина из племени кануков шагнула вперед и поставила дымящийся котелок у его ног, потом быстро вытащила миски из-под похожей на палатку накидки из овечьей шкуры и расставила их полукругом. Ее маленькие пальцы двигались ловко, а морщинистое круглое лицо ничего не выражало, но, когда она подняла взгляд на Саймона, в ее глазах промелькнул страх. Женщина закончила и, быстро пятясь, вышла из пещеры и исчезла за занавеской, закрывавшей вход, так же бесшумно, как появилась.
«Чего она боится? – подумал Саймон. – Джирики? Бинабик говорил, что кануки и ситхи всегда жили дружно – ну, более или менее».
Он вдруг представил, как выглядит со стороны: в два раза выше любого тролля, лицо заросло щетиной – и, хотя он стал совсем худым, женщина-канук не могла об этом знать, ведь он завернулся в несколько одеял. Едва ли кануки могли отличать его от ненавистных риммеров? Кажется, народ Слудига воевал с троллями в течение столетий?
– Ты будешь есть, Сеоман? – спросил Джирики, наливая из котелка в миску горячую жидкость. – Они прислали тебе миску.
Саймон протянул руку.
– Это снова суп? – спросил он.
– Ака , так его называют кануки – а ты бы сказал «чай».
– Чай! – Саймон нетерпеливо схватил миску.
Джудит, хозяйка кухни в Хейхолте, очень любила чай. В конце долгого дня она садилась с большой горячей чашкой, полной разных приправ, и кухня наполнялась острыми ароматами растений с далеких южных островов. Когда у нее было хорошее настроение, она угощала Саймона. О, как он скучал по дому!
– Я никогда не думал, – начал он и сделал большой глоток, но тут же выплюнул горячий напиток, и у него начался приступ кашля. – Что это? – задыхаясь, спросил он. – Это не чай!
Возможно, Джирики улыбнулся, но, поскольку он держал у губ миску и понемногу из нее пил, уверенности у Саймона не было.
– Конечно, чай, – ответил ситхи. – Разумеется, кануки используют другие растения, чем вы, судхода’я. Как может быть иначе, если вы почти не торгуете друг с другом?
Саймон с гримасой вытер рот.
– Но он соленый! – Юноша понюхал напиток и поморщился.
Ситхи кивнул и сделал еще один глоток.
– Да, они кладут туда соль – а также масло.
– Масло! – воскликнул Саймон.
– Пути всех внуков Мезумииры поразительны, – серьезно проговорил Джирики, – … и их разнообразие бесконечно.
Саймон с отвращением поставил миску на пол.
– Масло. Да поможет мне Усирис, какое отвратительное приключение, – пробормотал он.
Джирики спокойно допил свой чай. Упоминание Мезумииры снова напомнило Саймону о его друге тролле, который однажды ночью спел песню о женщине-луне. У него снова испортилось настроение.
– Но что мы можем  сделать для Бинабика? – спросил Саймон. – Неужели ничего?
Джирики поднял на него взгляд кошачьих глаз.
– У нас появится шанс заступиться за него завтра. Пока мне не удалось выяснить, в чем состоит его преступление. Лишь немногие кануки говорят на чужих языках – твой спутник и в самом деле удивительный тролль, – я же не слишком хорошо владею языком кануков. К тому же они не любят делиться своими мыслями с чужаками.
– А что произойдет завтра? – спросил Саймон, опускаясь на тюфяк.
У него снова заболела голова. Почему он ощущает такую слабость?
– Будет… нечто вроде суда, я полагаю, – ответил ситхи. – Правители кануков выслушают всех и примут решение.
– И мы будем защищать Бинабика? – спросил Саймон.
– Нет, Сеоман, все будет немного не так, – мягко сказал Джирики, и на миг на его лице появилось странное выражение. – Мы будем там присутствовать из-за того, что ты видел Дракона Горы… и уцелел. Правители кануков хотят тебя видеть. Я не сомневаюсь, что перед всем его народом будут рассмотрены преступления твоего друга. А теперь отдыхай, завтра тебе понадобятся все твои силы.
Джирики встал, вытянул длинные руки, сделал несколько странных движений головой, при этом его янтарные глаза смотрели в пустоту. Тело Саймона содрогнулось, на него накатила волна слабости.
«Дракон! – ошеломленно подумал он, охваченный удивлением и ужасом. – Он  видел дракона! Он, Саймон, поваренок, презираемый многими бездельник и олух, взмахнул мечом, ранил дракона и выжил – даже после того, как на него брызнула обжигающая кровь чудовища! Как в легенде!»
Он посмотрел на темное сияние Шипа, который лежал у стены, частично скрытый под тряпьем, и ждал своего часа, точно прекрасный и смертельно опасный змей. Казалось, даже Джирики не испытывал желания к нему прикасаться и даже говорить о нем; ситхи спокойно игнорировал все вопросы Саймона о том, что магия может, словно кровь, струиться по клинку странного меча Камариса. Холодные пальцы Саймона коснулись челюсти, где его лицо пересекал все еще не до конца заживший шрам. Как обычный поваренок осмелился поднять такое могущественное оружие?
Он закрыл глаза и почувствовал, как огромный и равнодушный мир начал медленно вращаться вокруг него. Саймон услышал, как Джирики прошел по пещере к выходу, раздался шорох занавески, а потом им снова овладел сон.

Саймону снился сон. Перед ним вновь возникла темноволосая девочка с лицом ребенка, но старыми и глубокими, как колодец в церковном дворе, глазами. Казалось, она хотела что-то ему сказать. Ее губы беззвучно шевелились, но, когда она скрылась под мутными водами сна, ему показалось, что он слышит ее голос.
Он проснулся на следующее утро и обнаружил стоявшего над ним Эйстана. Мрачная улыбка бродила по губам солдата, борода промокла от таявшего снега.
– Пора вставать, парень. Сегодня нас ждет очень много дел, да, очень много, – сказал он.
Это заняло некоторое время, Саймон чувствовал себя слабым, но сумел одеться самостоятельно. Эйстан помог ему натянуть сапоги, которые он не надевал с того момента, как попал в Иканук. Они показались ему жесткими, как дерево, а ткань одежды царапала ставшую неожиданно чувствительной кожу, но теперь, когда Саймон встал и оделся, он почувствовал себя лучше. Он несколько раз прошелся по пещере и снова ощутил себя двуногим существом.
– А где Джирики? – спросил Саймон, надевая плащ.
– Он пошел вперед, – ответил Эйстан. – Но тебе не нужно беспокоиться. Я могу тебя отнести, ведь ты еще совсем больной.
– Да, меня носили раньше, – ответил Саймон, чувствуя, как его голос становится неожиданно холодным, – но из этого еще не следует, что требуется носить всегда.
Эркинландер хрипло рассмеялся – он и не думал обижаться.
– Я буду только счастлив, если ты сможешь ходить, парень, – ответил он. – У троллей тропинки очень уж узкие, и у меня нет ни малейшего желания таскать кого-то на плечах.
Саймону пришлось немного постоять у выхода из пещеры, дожидаясь, пока глаза привыкнут к сиянию снега снаружи. В первый момент белизна едва не ослепила его, хотя небо затянули тучи.
Они стояли на широком каменном крыльце, выступавшем почти на двадцать локтей от входа в пещеру. Карниз уходил вправо и влево вдоль склона горы, и Саймон видел окутанные дымом входы в другие пещеры, расположенные вдоль него, пока они не исчезали за округлостью живота Минтахока. На склоне у них над головой имелись похожие карнизы, ряд за рядом, в тех местах, где из-за неровной поверхности тропинки обрывались, были приделаны крылечки и раскачивавшиеся над пустотой мостики, издалека казавшиеся кожаными ленточками. Саймон наблюдал, как крошечные, закутанные в мех фигурки детей кануков, точно белки, носятся по мостикам и переходам, хотя падение означало неминуемую смерть. От этого зрелища Саймону стало не по себе, и он отвернулся.
Перед ним расстилалась огромная долина Иканук, а еще дальше над туманными безднами возвышались каменные соседи Минтахока, над которыми нависало серое небо в белых точечках снежинок. Крошечные черные дыры усеивали далекие пики; маленькие фигурки, едва различимые в темной долине, энергично сновали по извивавшимся тропам.
Три тролля, наклонившись вперед в кожаных седлах, проехали по тропе на своих косматых баранах. Саймон сделал шаг в сторону, уступая им дорогу, а потом осторожно приблизился к краю карниза и посмотрел вниз. На мгновение у него закружилась голова, как в те моменты, когда он был на Урмшейме. Весь склон горы, заросший искривленными вечнозелеными деревьями, пересекали мостики, переходы и карнизы, вроде того, на котором он стоял. Он обратил внимание на внезапно наступившую тишину и обернулся в поисках Эйстана.
Трое всадников, ехавших на баранах, остановились посреди широкого карниза и, открыв рот, удивленно смотрели на Саймона. Стражник, почти полностью скрытый тенью у входа в пещеру, отдал ему шутливый салют над головами троллей.
Подбородки двух троллей украшала редкая щетина. Все они носили ожерелья, сделанные из толстых костяных шариков, лежавших поверх тяжелых плащей, в руках они держали украшенные резьбой копья с крючками на концах, как на посохе у пастуха, с помощью которых управляли своими скакунами со спиральными рогами. Они были крупнее Бинабика: несколько дней, проведенных среди кануков, позволили Саймону понять, что рост у Бинабика меньше, чем у большинства его взрослых соплеменников. Эти тролли показались Саймону более примитивными и опасными, чем его друг. Они держали в руках оружие и имели суровый вид – несмотря на небольшой рост, от них исходила угроза.
Саймон смотрел на троллей. Тролли смотрели на Саймона.

– Они все слышали о тебе, Саймон, – прозвучал низкий голос Эйстана; три всадника посмотрели вверх, удивленные громким голосом, – но мало кто тебя видел.
Тролли с тревогой оглядели высокого стражника, потом принялись понукать своих скакунов и вскоре скрылись из вида.
– У них появился повод для сплетен, – рассмеялся Эйстан.
– Бинабик рассказывал мне о своем доме, – проговорил Саймон, – но тогда я не очень его понимал. Вещи никогда не бывают такими, какими ты их представляешь, не так ли?
– Только добрый господь Усирис знает все ответы, – кивнул Эйстан. – А теперь, если ты хочешь увидеть своего маленького друга, нам пора. И будь осторожен, не приближайся к краю карниза.
Они медленно двинулись по петлявшей тропе, которая то сужалась, то расширялась вместе с карнизом, идущим вдоль склона горы. Солнце уже стояло высоко над головой, но его скрывало множество темных, точно сажа, туч, а пронизывающий ветер упрямо дул им в лицо. Вершину горы над ними и высокие пики в долине покрывала белая шапка льда, но в средней части склона снег лежал лишь на отдельных участках. Кое-где снежные наносы засыпали тропу, в других местах она проходила мимо входов в пещеры, но сухой камень и открытая земля встречались довольно часто. Саймон не знал, является ли такое количество снега нормальным для первых дней месяца тьягар в Икануке, но был сыт по горло ледяным дождем и холодом. Любые хлопья снега, попадавшие ему в глаза, он воспринимал как личное оскорбление; шрам на скуле и щеке напоминал о себе острой болью.
Даже теперь, когда они оказались в населенной части горы, им навстречу попадалось не так уж много троллей. Кое-где окутанные тенями фигурки выглядывали из задымленных входов в пещеры, они встретили еще две группы всадников, проследовавших в том же направлении, – они останавливались, чтобы поглазеть на Саймона и Эйстана, а потом поспешно удалялись, как и первая группа.
Саймон и Эйстан прошли мимо детей, игравших в сугробах. Юные тролли, немногим выше колена Саймона, были одеты в тяжелые меховые куртки и штаны; больше всего они напоминали маленьких круглых ежей. Их глаза широко раскрылись, когда Саймон и Эйстан проходили мимо, визгливая болтовня смолкла, но они не стали убегать и не выказали страха. Саймону это понравилось. Он осторожно улыбнулся, не забывая о шраме на щеке, и помахал детям.
Тропа сделала петлю, они оказались в северной части горы, и голоса обитателей Минтахока разом стихли, и теперь они слышали лишь шум ветра и шорох падавшего снега.
– Мне и самому это не нравится, – признался Эйстан.
– Что там такое? – спросил Саймон, указывая вверх по склону.
На каменном крыльце, высоко над ними, стояло странное сооружение в форме яйца, построенное из тщательно подогнанных друг к другу снежных блоков. В лучах клонившегося к закату солнца от снега исходило слабое розовое сияние. Перед «яйцом» выстроился молчаливый ряд троллей, державших копья в руках, защищенных от холода рукавицами, суровые лица частично скрывали капюшоны.
– Не показывай в их сторону, парень, – сказал Эйстан, положив руку Саймону на плечо. Ему показалось, что несколько стражей стали смотреть вниз? – Это какое-то очень важное место, так сказал твой друг Джирики. Он назвал его «Ледяной дом». Смотри, маленькие люди выглядят взволнованными. Я не знаю почему – и не хочу знать.
– Ледяной дом? – переспросил Саймон. – Там кто-то живет?
Эйстан покачал головой.
– Джирики не говорил.
Саймон задумчиво посмотрел на Эйстана.
– А ты часто разговаривал с Джирики с тех пор, как мы здесь оказались? – спросил он. – Пока я не мог составить тебе компанию?
– Ну да, – ответил Эйстан и немного помолчал. – На самом деле совсем немного. У меня постоянно возникало впечатление… вроде как он думает о каких-то очень серьезных вещах, ты меня понимаешь? Невероятно важных. Джирики довольно приятный – по-своему. Не как человек, конечно, но все же. – Эйстан еще немного помолчал. – А еще он не такой, каким, по моему мнению, должен быть волшебный парень. Говорит просто, этот Джирики. – Эйстан улыбнулся. – И он хорошо к тебе относится, да. Так, будто должен тебе денег. – И он рассмеялся в густую бороду.
Дорога была долгой и утомительной для того, кто испытывал такую слабость, как Саймон: сначала вверх, потом вниз, в одну сторону, затем в другую по склону горы. И хотя Эйстан часто поддерживал Саймона под локоть всякий раз, когда он спотыкался, у него появилось подозрение, что он не сможет идти дальше, после того, как они обошли очередной выступ, подобный камню посреди реки, и оказались напротив входа в великую пещеру Иканука.
Огромное отверстие по меньшей мере в пятьдесят шагов от одного края до другого зияло на склоне Минтахока, точно рот, открывшийся, чтобы вынести суровый приговор. У входа стоял ряд огромных статуй: круглые животы, человеческие фигуры, серые и желтые, как сгнившие зубы, с покатыми плечами, на которых покоилась тяжелая крыша. Гладкие головы украшали бараньи рога, мощные клыки торчали из-под сомкнутых губ. Фигуры были такими древними, что ветер, снег и дожди почти стерли выражения с их лиц. В результате, к удивлению Саймона, возникало ощущение бесформенной новизны – как если бы они начали воссоздавать себя из первоначального камня.
– Чидсик Аб Лингит, –  послышался голос у него за спиной, – Дом предков.
Саймон вздрогнул и быстро обернулся, но слова произнес не Эйстан. Рядом с ним стоял Джирики и смотрел на слепые каменные лица.
– Как давно ты здесь? – Саймону стало стыдно за свой страх.
Он снова посмотрел в сторону входа. Кто бы мог подумать, что троллям по силам высечь такие гигантские фигуры стражей?
– Я вышел, чтобы тебя встретить, – сказал Джирики. – Привет, Эйстан.
Стражник что-то проворчал и поклонился. Интересно, что происходило между эркинландером и ситхи, пока он болел. Иногда возникали моменты, когда Саймону было очень трудно говорить с принцем Джирики, чье лицо становилось далеким и отрешенным. Как чувствовал себя рядом с ситхи прямой и простой солдат Эйстан, не прошедший подготовку Саймона, который множество раз вел сводившие его с ума беседы с доктором Моргенесом?
– Значит, именно здесь живет король троллей? – сказал он вслух.
– А также королева троллей, – кивнул Джирики. – Хотя они на языке троллей их так не называют. Пожалуй, ближе всего будет Пастырь и Охотница.
– Короли, королевы, принцы, и никто из них не является теми, кем их называют, – проворчал Саймон. Он устал, замерз, все тело у него болело. – Но почему пещера такая большая?
Ситхи тихо рассмеялся. Ветер трепал его бледно-лиловые волосы.
– Если бы пещера была меньше, юный Сеоман, они, вне всякого сомнения, нашли бы другое место для Дома предков. А теперь нам пора войти внутрь – и не только для того, чтобы спастись холода.
Джирики провел Саймона между двумя центральными статуями, в сторону мерцавшего желтого света. Когда они проходили между ногами, подобными колоннам, Саймон посмотрел вверх на лишенные глаз лица, которые сумел отыскать за огромными каменными животами статуй. И вновь вспомнил слова доктора Моргенеса.
Доктор часто повторял, что никто и никогда не узнает, что с ним случится в будущем, – «не нужно ничего ждать». Кто бы мог представить, что однажды я увижу такие диковинные вещи, и на мою долю выпадут совершенно невероятные приключения? Никто не знает, что ему суждено… 
Саймон почувствовал боль в щеке, а потом внутри у него все сжалось и похолодело. Доктор, как он не раз убеждался прежде, неизменно говорил правду.

Внутри пещеры собралось множество троллей, воздух наполняли сладкие и одновременно острые запахи масла и жира. Сияли тысячи желтых огней.
По всей неровной пещере с высоким каменным потолком, во всех нишах вдоль стен горели маленькие лужицы масла. Сотни таких светильников, в каждом из которых плавали фитили, похожие на тонких белых червей, заливали все вокруг светом, более ярким, чем серый день снаружи. Пещера была заполнена кануками в меховых куртках, повсюду плескался океан темных голов. Маленькие дети сидели на спинах родителей, точно чайки, неспешно парящие над волнами.
В центре пещеры над морем голов троллей возвышался каменный остров, и там, на платформе, высеченной из скалы, в маленьком огненном озере, сидели две маленькие фигуры.
Нет, это вовсе не огненное озеро, понял Саймон через мгновение, а узкий ров, пробитый в серой скале и опоясывавший всю пещеру. Ров, наполненный горящим маслом, как в лампах. Два тролля сидели на горе белых и рыжих мехов в центре в некотором подобии гамака, сделанного из тщательно выделанных шкур, прикрепленных ремнями к костяной раме. Саймон обратил внимание на их блестящие глаза и круглые безмятежные лица.
– Ее зовут Нануика, а его – Уамманак, – тихо подсказал Джирики, – они повелители кануков…
Пока он говорил, одна из маленьких фигур сделала короткий жест жезлом с крюком. Огромная толпа троллей разошлась в стороны, и теперь они стояли еще более плотно, образовав проход, идущий от начала возвышения к тому месту, где стояли Саймон и его спутники. На них выжидающе смотрели несколько сотен маленьких лиц. Пещеру наполнил шепот. А Саймон с недоумением уставился на освободившийся проход.
– Ну, вроде все понятно, – проворчал Эйстан, тихонько подтолкнув Саймона в спину. – Иди, парень.
– Мы все должны подойти, – вмешался Джирики.
Он сделал несколько странных жестов, показавших, что Саймон должен быть первым.
Казалось, шепот стал громче, а запах выделанных шкур сильнее, когда Саймон направился к королю и королеве…
«Или Пастырю и Охотнице, – напомнил он себе. – Или как там еще…»
Внезапно воздух в пещере стал каким-то невероятно плотным, и Саймон почувствовал, что задыхается. Он попытался сделать глубокий вдох и споткнулся – лишь сильная рука Эйстана, схватившая его за плащ, не дала ему упасть. Когда Саймон приблизился к возвышению, он на мгновение остановился, глядя в пол, и только после этого поднял глаза на сидевших на помосте правителей кануков. Свет ламп его ослепил, и он вдруг почувствовал гнев, хотя и сам не понимал, на кого. Он ведь только сегодня поднялся с постели? Чего еще они могли ждать? Что он прямо сразу подпрыгнет и начнет убивать драконов?
«Они выглядят странным образом похожими друг на друга», – подумал Саймон об Уамманаке и Нануике, ему даже показалось, что они близнецы. Впрочем, он сразу понял, кто из них кто: Уамманак находился слева от Саймона, у него была редкая борода, заплетенная в длинную косичку, украшенную красным и синим ремешками. Волосы были также заплетены, уложены сложными петлями на голове и закреплены гребнями из черного блестящего камня. Маленькими пальцами одной руки он поглаживал бороду, а в другой сжимал символ своей власти, толстое тяжелое копье всадника с крюком на конце.
Его жена – если в Икануке все было устроено именно так – держала прямое копье, более тонкое смертельное оружие с каменным, остро заточенным наконечником. Длинные черные волосы, уложенные в высокую прическу, удерживало множество резных костяных гребней. Из-под полуопущенных век на пухлом лице блестели холодные глаза, подобные гладко отполированному камню. Саймон вспомнил, что ее называют Охотница, и ему стало не по себе. Уамманак выглядел куда менее угрожающим. Тяжелое лицо Пастыря казалось погруженным в дремоту, однако в его взгляде чувствовалась хитрость.
После недолгой паузы, когда стороны изучали друг друга, на лице Уамманака появилась широкая улыбка, обнажившая желтые зубы, и его глаза едва не исчезли в складках кожи. Он вытянул обе ладони в сторону гостей, а потом сложил их вместе и заговорил на гортанном языке троллей.
– Он говорит, что приветствует тебя в Чидсик Аб Лингите и Икануке, горах троллей, – перевел Джирики.
Следом заговорила Нануика, и ее речь показалась Саймону более взвешенной, чем у Уамманака, но столь же непонятной. Джирики выслушал ее очень внимательно.
– Охотница также тебя приветствует. Она говорит, что ты довольно высокий, но, если ее знания о людях атку верны, то ты кажешься слишком молодым для убийцы дракона, несмотря на белую прядь волос. Атку  – так тролли называют обитателей долин, – негромко добавил ситхи.
Саймон некоторое время смотрел на королевскую чету.
– Скажи им, что я благодарен им за прием, или что там еще положено говорить. И, пожалуйста, объясни, что я не убивал дракона – скорее всего, лишь ранил – и только для того, чтобы защитить своих друзей, именно так поступал Бинабик из Иканука во многих других случаях.
Когда Саймон закончил произносить свою длинную речь, он задохнулся, и у него закружилась голова. Пастырь и Охотница, которые с любопытством смотрели на него, пока он говорил, слегка нахмурились при упоминании имени Бинабика, а потом выжидательно взглянули на Джирики.
Ситхи немного помолчал, собираясь с мыслями, и начал быстро переводить слова Саймона на язык троллей. Уамманак с некоторым недоумением кивал. Нануика слушала с неподвижным лицом. Когда Джирики закончил, она бросила короткий взгляд на супруга и снова заговорила.
Если судить по переводу, то она не услышала упоминания имени Бинабика. Она выказала восхищение храбростью Саймона, а потом добавила, что они давно стараются всячески избегать горы Урмшейм – она назвала ее Ийджарджук. Теперь, продолжала она, пришло время исследовать западную часть гор, ведь дракон, даже если он уцелел, почти наверняка скрылся в глубинах, чтобы попытаться исцелить свои раны.
Казалось, речь Нануики вызвала раздражение у Уамманака. Как только Джирики закончил переводить, Пастырь заявил, что сейчас не время для подобных приключений, ведь тяжелая зима только что закончилась, и злые крухоки  – риммеры – продолжают вести себя агрессивно. Однако он поспешил добавить, что Саймон и его спутники, другие обитатели равнин и почитаемый Джирики могут оставаться так долго, как пожелают, в качестве почетных гостей, и, если он или Нануика могут что-то сделать, чтобы облегчить их жизнь, им нужно лишь попросить.
Еще до того, как Джирики закончил переводить его речь на вестерлинг, Саймон начал переминаться с ноги на ногу, ему захотелось поскорее ответить.
– Да, – сказал он Джирики, – они могут  кое-что сделать. Им по силам освободить Бинабика и Слудига, моих спутников. Освободить моих друзей, если вы хотите оказать нам услугу! – громко сказал он, поворачиваясь к закутанной в меха паре, которые непонимающе на него смотрели.
Когда Саймон повысил голос, толпа троллей вокруг начала с тревогой перешептываться. Саймон с опаской подумал, не зашел ли он слишком далеко, но ему уже было все равно.
– Сеоман, – ответил ему Джирики, – я обещал себе, что буду точно переводить твою речь, но сейчас я хочу, чтобы ты оказал услугу мне и позволил не переводить твою просьбу. Пожалуйста.
– Почему?
– Пожалуйста. В качестве одолжения. Я объясню позднее; а сейчас я прошу тебя мне верить.
Гневные слова слетели с губ Саймона прежде, чем он успел взять себя в руки.
– Ты хочешь, чтобы я бросил друга, оказав тем самым услугу тебе? Разве я не спас тебе жизнь? Разве не получил от тебя Белую стрелу? Кто и кому здесь делает одолжения?
Еще не закончив последнее предложение, Саймон пожалел о сказанном, ему вдруг показалось, что он создал непреодолимый барьер между собой и принцем ситхи. Он встретил горящий взгляд Джирики. Тролли вокруг них начали волноваться, они о чем-то нервно переговаривались, чувствуя, как резко возросло напряжение.
Ситхи опустил глаза.
– Мне стыдно, Сеоман, – сказал он. – Я попросил у тебя слишком многого.
Теперь уже Саймон почувствовал себя камнем, быстро погружающимся в мутную воду. Слишком  быстро. Ему требовалось многое осмыслить и больше всего сейчас хотелось просто лежать и ни о чем не думать.
– Нет, Джирики, – выпалил он. – Это мне стыдно. Мои слова настоящий позор. Я идиот. Спроси у них, могу ли я поговорить с ними завтра. Я чувствую себя больным.
Внезапно у него безумно закружилась голова, и вдруг показалось, будто каменная пещера закачалась. Свет в масляных лампах начал мерцать, словно поднялся сильный ветер. Колени Саймона подогнулись, но Эйстан успел его подхватить и помог удержаться на ногах.
Джирики быстро повернулся к Уамманаку и Нануике. Толпа троллей оцепенела. Неужели рыжий, похожий на аиста обитатель долин мертв? Быть может, такие тонкие ноги не могут  долго выдерживать его вес, как предполагали некоторые? Но тогда почему двое других обитателей долин продолжают стоять? Многие недоуменно покачивали головами, шепотом обмениваясь предположениями.
– Нануика, обладающая острым взглядом, и Уамманак, что уверенно правит своим народом: юноша все еще не оправился от болезни, он очень слаб, –  тихо проговорил Джирики. Тролли, для которых его едва слышная речь стала неожиданностью, подались вперед. – Я прошу покровительства у вашего народа, опираясь на давнюю дружбу между нашими расами. 
Охотница склонила голову и слегка улыбнулась.
– Говори, Старший брат,  – сказала она.
– У меня нет права вмешиваться в ваше правосудие, и я не стану этого делать. Однако я прошу, чтобы суд над Бинабиком из Минтахока был отложен до того момента, когда его спутники – в том числе юноша Сеоман – смогут высказаться в его пользу. Такая же просьба относительно риммера, Слудига. И я прошу об этом именем Лунной женщины и наших общих корней.  – Джирики слегка поклонился, но при этом двигалась только верхняя часть его тела.
Он не выказал ни малейшего подобострастия.
Уамманак постучал по древку копья пальцами, с тревогой посмотрел на Охотницу, затем кивнул.
– Мы не можем тебе отказать, Старший брат, –  сказал он. – Так тому и быть. Мы подождем еще два дня, пока юноше не станет лучше, – но, даже если этот странный молодой человек принесет в своей седельной сумке зубастую голову Игьярдука, это не изменит того, что должно быть. Бинабик, ученик Поющего, совершил ужасное преступление. 
– Да, так мне сказали, –  ответил Джирики. – Но не только храбрые сердца кануков принесли им уважение ситхи. Мы также ценим доброту троллей. 
Нануика коснулась гребней, скреплявших ее волосы, и ее взгляд оставался жестким.
– Добрые сердца не могут отменить справедливый закон, принц Джирики, иначе все потомки Седды – ситхи и смертные – вернутся обнаженными в снег. Бинабик должен получить свой приговор. 
Принц Джирики кивнул, еще раз коротко поклонился и повернулся, собираясь уйти. Эйстан наполовину нес, наполовину поддерживал спотыкавшегося Саймона, когда они вместе шли через пещеру, сквозь строй любопытных троллей, обратно на холодный ветер.

Глава 2. Маски и тени

Огонь вспыхивал и затухал, снежинки кружились и мгновенно исчезали в пламени. Деревья вокруг по-прежнему озаряли оранжевые сполохи, но костер уже почти догорел. За хрупким барьером света терпеливо ждали своего часа холод и тьма.
Деорнот поднес ладони поближе к уголькам и постарался не обращать внимания на мощное живое присутствие леса Альдхорт, переплетенные ветви которого не позволяли видеть небо и звезды над головой, а окутанные туманом стволы мрачно раскачивались под холодным, не стихавшим ветром. Джошуа сидел напротив, глядя мимо огня в недружелюбную темноту; красные отблески костра отражались на худощавом лице принца, искаженном в молчаливой гримасе. Сердце Деорнота рвалось к принцу, но сейчас ему было трудно смотреть на Джошуа. Он отвел взгляд в сторону, стиснув замерзшие пальцы, словно так мог избавиться от страданий – своих, своего господина и всех остальных членов небольшого жалкого отряда.
Кто-то застонал рядом, но Деорнот не поднял головы. Многие из его спутников страдали, а маленькая служанка с ужасной раной на шее и Хелмфест, один из людей лорда констебля, которого укусило в живот жуткое существо, вряд ли переживут эту ночь.
Их неприятности не закончились, когда они выбрались из разрушенного замка Джошуа в Наглимунде. Когда отряд принца преодолевал последние разбитые ступени Стайла, они подверглись яростной атаке. Всего в нескольких ярдах от опушки Альдхорта земля вспучилась, и тишину фальшивой ночи, принесенной бурей, нарушили пронзительные вопли.
Со всех сторон их атаковали копатели – буккены,  как их называл молодой Изорн, который истерически выкрикивал это слово, нанося мощные удары мечом. Несмотря на страх, сын герцога убил многих врагов, однако он и сам получил дюжину поверхностных ранений от острых зубов копателей и их грубых зазубренных ножей. И о них не следовало забывать: в лесу даже небольшие царапины часто начинали гноиться.
Деорнот принялся ерзать на своем месте. Отвратительные маленькие существа цеплялись за его руку, точно крысы. От удушающего страха он едва не отрубил себе кисть, чтобы избавиться от верещавших уродов. Даже сейчас одна только мысль о них заставила его содрогнуться. Он потер пальцы, вспоминая схватку.
Наконец измученному отряду Джошуа удалось прорваться сквозь ряды врага, и они побежали к лесу. Странно, но угрожающая линия деревьев сулила защиту. Толпа копателей, имевших огромное превосходство в численности, не осмелилась преследовать людей.
«Быть может, у леса есть какая-то сила, не позволившая буккенам  продолжить атаки? – подумал Деорнот. – Или, что более вероятно, в лесу обитают существа еще более опасные, чем сами копатели?»
Во время бегства им пришлось оставить за собой пять разорванных тел, еще совсем недавно бывших человеческими существами. Теперь отряд принца состоял из дюжины человек, но, судя по хриплому дыханию солдата по имени Хелмфест, лежавшего под плащом у костра, очень скоро их станет еще меньше.
Леди Воршева вытирала кровь с мертвенно-бледной щеки Хелмфеста. Ее отрешенное лицо напомнило Деорноту безумца, которого он однажды видел на городской площади Наглимунда, тот переливал воду из одной чашки в другую, не проливая ни капли. Ухаживать за умиравшим молодым человеком было столь же бесполезно – Деорнот в этом не сомневался, и по темным глазам Воршевы видел, что она все понимает.
Принц Джошуа обращал внимания на Воршеву не больше, чем на остальных членов своего измученного отряда. Несмотря на ужас и усталость, которую она разделяла вместе с остальными, Воршеву сердило невнимание принца. Деорнот давно наблюдал за сложными отношениями Джошуа и Воршевы, но и сам не знал, как к ним относиться. Иногда он воспринимал женщину из клана тритингов как досадную помеху, мешавшую принцу выполнять свои обязанности; в другие моменты жалел Воршеву, чья искренняя страсть заставляла ее терять терпение. Джошуа мог быть раздражающе осторожным и внимательным, но даже в лучшие времена был склонен к меланхолии. Деорнот понимал, что жить с принцем и любить его очень непросто.
Старый шут Тайгер и арфист Санфугол о чем-то печально разговаривали рядом. Пустой мех от вина лежал между ними; больше у них ничего не осталось. Тайгер только что допил последние капли и в ответ услышал обидные слова от своего спутника. Шут пил, сердито моргая слезящимися глазами, точно старый петух, пытающийся отогнать соперника.
Единственными людьми, которые занимались чем-то полезным, оказались герцогиня Гутрун, жена Изгримнура, и отец Стрэнгъярд, архивариус из Наглимунда. Гутрун разрезала в нескольких местах подол своего парчового платья и шила грубые штаны, в которых было удобнее продираться сквозь кустарник Альдхорта. Стрэнгъярд, оценивший разумность ее действий, резал затупившимся ножом Деорнота сутану.
Рядом с отцом Стрэнгъярдом сидел погрузившийся в раздумья риммер Эйнскалдир; между ними лежало окутанное тенями неподвижное тело маленькой служанки, чье имя Деорнот не мог вспомнить. Она убежала вместе с ними из дворца и все время тихо плакала, пока они пробирались по подземному ходу.
Плакала до тех пор, пока до нее не добрались копатели. Они цеплялись за ее шею, как собаки за кабана, даже после того, как клинки рассекали их тела. Теперь она больше не плакала. Она лежала совершенно неподвижно и отчаянно боролась за жизнь.
Деорнот содрогнулся – на него накатила волна ужаса. Милосердный Усирис, какие грехи они совершили, чтобы получить такое жестокое наказание? За что так страшно пострадали жители Наглимунда?
Он с трудом подавил панику, понимая, что она отражается на его лице, после чего огляделся по сторонам. Никто не обращал на него внимания, слава Усирису, никто не видел его позорного страха. Нет, так нельзя. В конце концов, Деорнот был рыцарем. Он испытал гордость, когда рука принца в латной рукавице легла на его голову, а он произносил слова клятвы. Он мечтал испытать чистый ужас схватки с человеческими врагами – а не с маленькими верещащими копателями или норнами, чьи мертвенно-бледные лица ничего не выражали, когда они уничтожали замок Джошуа. Как можно бороться с далекими детскими страхами, которые так неожиданно ожили?
Должно быть, наконец наступил судный день. Другого объяснения быть не могло. Быть может, они все-таки сражались с живыми существами – у них текла кровь, они умирали, разве такое бывает с демонами? – тем не менее, то были силы тьмы. И последние дни явили людям правду.
Как ни странно, но Деорнот ощутил прилив сил. В конце концов, разве не истинное призвание рыцаря защищать своего господина и страну от врагов, как призрачных, так и настоящих? Разве священник не говорил об этом перед бдением при введении Деорнота во владения? Он постарался задвинуть трусливые мысли подальше – туда, где им и следовало находиться. Деорнот всегда гордился умением сохранять спокойное лицо, своим медленным и взвешенным гневом и потому чувствовал себя комфортно рядом со сдержанным принцем. Только взяв под контроль свои чувства, Джошуа мог вести людей за собой.
Деорнот подумал о Джошуа, бросил мимолетный взгляд в его сторону и сразу почувствовал, как возвращается тревога. Казалось, броня терпения Джошуа треснула, слишком серьезным оказалось оказанное на него давление. Джошуа смотрел в пустоту, где продолжал завывать ветер, его губы безмолвно шевелились, он о чем-то беседовал сам с собой; лоб хмурился в мучительной концентрации.
Смотреть на него было слишком трудно.
– Принц Джошуа, – тихо позвал Деорнот. Принц закончил безмолвный разговор, но не посмотрел в сторону молодого рыцаря. Деорнот сделал новую попытку: – Джошуа?
– Да, Деорнот? – наконец, ответил принц.
– Милорд, – начал рыцарь, но понял, что ему нечего сказать. – Милорд, мой добрый господин…
Деорнот прикусил нижнюю губу, надеясь, что в последний момент его усталый разум посетит вдохновение, но Джошуа внезапно подался вперед, продолжая смотреть в темноту, которая начиналась за освещенными алыми отблесками костра деревьями.
– Что это? – с тревогой спросил Деорнот.
Изорн, дремавший у него за спиной, проснулся с невнятным криком при звуке голоса друга. Деорнот нащупал рукоять меча и, привстав, обнажил его.
– Тихо, – сказал Джошуа, поднимая руку.
Волна страха прокатилась по лагерю. Несколько секунд ничего не происходило, а потом и остальные услышали, как что-то ломилось через подлесок, неподалеку от круга света костра.
– Опять эти существа! – шепот Воршевы перешел в неуверенный крик.
Джошуа повернулся к ней, крепко сжал ее руку и резко ее встряхнул.
– Тихо,  ради бога, тише!
Звук ломавшихся веток приближался. Изорн и солдаты вскочили на ноги, их ладони отчаянно сжимали рукояти мечей. Другие члены отряда плакали или молились.
– Никакой обитатель леса не станет двигаться с таким шумом… – прошипел Джошуа и вытащил из ножен Найдел, принц даже не пытался скрыть тревогу. – Он на двух ногах…
– Помогите мне… –  послышался голос из темноты.
Казалось, ночь стала еще черней, словно темнота могла поглотить их вместе со слабым огнем костра.
Через мгновение кто-то преодолел кольцо деревьев и закрыл глаза руками, чтобы защитить их от света костра.
– Да, спасет нас Господь, да спасет нас Господь! – хрипло повторил Тайгер.
– Смотрите, это человек, – воскликнул Изорн. – Эйдон, он весь в крови!
Раненый сделал два шага в сторону костра и опустился на колени, наклонив лицо, которое потемнело от крови, однако он не сводил глаз с кольца сидевших у огня людей.
– Помогите мне, – снова простонал он. У него был такой слабый хриплый голос, что им с трудом удалось понять, что он говорит на вестерлинге.
– Что за безумие, леди? – простонал Тайгер. Старый шут схватил герцогиню за рукав, как мог бы сделать маленький ребенок. – Скажите мне, что за новое проклятие на нас свалилось?
– Мне кажется, я его знаю! – заговорил Деорнот, и через мгновение почувствовал, как исчезает парализующий страх; он бросился к дрожавшему человеку, сжал его локоть и помог подойти ближе к огню. Мужчина был одет в какое-то тряпье, кольчуга, разорванная во множестве мест, свисала с кожаного почерневшего ремня на шее.
– Это копейщик из нашей стражи, – сказал Деорнот Джошуа. – Он был с нами на встрече с Элиасом в шатре у стен Наглимунда.
Принц задумчиво кивнул. Его взгляд стал пристальным, а выражение лица непонятным.
– Остраэль… – пробормотал Джошуа. – Кажется, его так звали? – Принц несколько долгих мгновений смотрел на залитого кровью молодого воина, потом его глаза наполнились слезами, и он отвернулся.
– Иди сюда, бедняга, сюда… – сказал отец Стрэнгъярд, подходя к ним с мехом с водой.
Воды у них оставалось лишь немногим больше, чем вина, но никто не стал возражать. Вода наполнила открытый рот Остраэля и полилась по подбородку. Казалось, он не мог глотать.
– Его… схватили копатели, – сказал Деорнот. – Я уверен, что видел, как это произошло в Наглимунде. – Он почувствовал, как дрожит под его рукой плечо копейщика, услышал хриплое дыхание. – Эйдон, какие страдания, должно быть, он перенес.
Остраэль посмотрел на него, и его глаза сверкнули в тусклом свете. Его рот снова открылся.
– Помогите… – он говорил очень медленно, словно каждое следующее слово с трудом поднималось к его горлу, а потом выскальзывало изо рта. – Мне… больно, – прохрипел он. – Пусто.
– Господне Дерево, как мы можем ему помочь? – простонал Изорн. – Мы все получили ранения.
Рот Остраэля открылся, и он посмотрел вверх невидящими глазами.
– Мы можем перевязать его раны, – сказала мать Изорна Гутрун, к которой почти полностью вернулась ее обычная уверенность. – Можем дать ему плащ. А если он доживет до утра, сделаем для него еще что-нибудь.
Джошуа повернулся и снова посмотрел на молодого копейщика.
– Герцогиня, как всегда, права, – сказал принц. – Отец Стрэнгъярд, попробуйте отыскать для него плащ. Быть может, тот, кто не получил серьезных ранений, согласится…
– Нет!  – прорычал Эйнскалдир. – Мне это не нравится.
На поляне воцарилось недоуменное молчание.
– Неужели ты пожалеешь… – начал Деорнот, а потом ахнул, когда Эйнскалдир подскочил к задыхавшемуся Остраэлю, схватил его за плечи и швырнул на землю. А затем уселся на грудь молодого копейщика. В руке бородатого риммера внезапно появился длинный нож, и его лезвие, точно сверкающая улыбка, приблизилось к окровавленной шее Остраэля.
– Эйнскалдир!  – Лицо Джошуа побледнело. – Что за безумие?
Риммер оглянулся через плечо, и на его бородатом лице появилась странная улыбка.
– Он не человек! – заявил он. – И для меня не имеет значения, где ты его видел!
Деорнот протянул руку к Эйнскалдиру, но тут же ее отдернул, когда нож риммера сверкнул возле его пальцев.
– Глупцы! – воскликнул Эйнскалдир. – Смотрите!  – Он указал рукоятью ножа в сторону костра.
Обнаженные ноги Остраэля лежали у самого края ямы, где догорал огонь. Плоть уже почернела и дымилась, но копейщик практически спокойно лежал под риммером, и лишь его грудь продолжала вздыматься и опускаться.
Все молчали. Над поляной начал собираться туман, который принес пронизывающий до самых костей холод. Все стало каким-то странным и неотвратимым, как в кошмаре. Быть может, сбежав из Наглимунда, они оказались в лишенной дорог земле безумцев.
– Быть может, его раны… – начал Изорн.
– Идиот! Он не чувствует огня, – прорычал Эйнскалдир. – И у него рассечено горло – от такого ранения умер бы любой человек. Вот! Посмотри!  – И он повернул голову Остраэля так, что все смогли увидеть неровные трепещущие края раны, от одного уха до другого. Отец Стрэнгъярд, который наклонился поближе, чтобы ее разглядеть, издал невнятный звук и отвернулся.
– Скажите мне, что он не призрак… – продолжал риммер, но затем его едва не отбросило на землю, когда тело копейщика стало судорожно под ним биться. – Держите его! – закричал Эйнскалдир, пытаясь отодвинуть лицо подальше от головы Остраэля, которая моталась из стороны сторону, а зубы громко стучали – он пытался укусить риммера.
Деорнот прыгнул вперед и вцепился в одну из худых рук несчастного, она оказалась холодной и твердой, как камень, но на удивление гибкой. Изорн, Стрэнгъярд и Джошуа также пытались удержать на месте извивавшееся тело. Сумрак поляны наполнился сдавленными проклятиями. Когда Стрэнгъярду двумя руками удалось ухватить последнюю оставшуюся свободной конечность, тело на мгновение затихло. Деорнот все еще чувствовал, как двигаются мускулы под кожей, сжимаются и расслабляются, собираясь с силами для новой попытки освободиться. Воздух с хрипом вырывался из изуродованного дурацкой гримасой рта копейщика.
Голова Остраэля приподнялась на повернутой шее, почерневшее лицо раскачивалось из стороны в сторону, казалось, он хотел их всех разглядеть. Затем, совершенно неожиданно, его глаза почернели и стали уходить внутрь. А еще через мгновение алое пламя вспыхнуло в пустых глазницах, и тяжелое дыхание стихло. Кто-то пронзительно закричал и почти сразу смолк, наступила удушающая тишина.
Казалось, липкая, могучая рука титана сжала их сердца, они почувствовали отвращение и ужас.
– Что же, –  заговорил жуткий голос, в котором не было ничего человеческого, страшные ледяные звуки в пустынных пространствах; казалось, голос их топит в черном, не знающем преград ветре. – Так было бы намного проще… но теперь вам не видать быстрой смерти, которая приходит во сне. 
Деорнот почувствовал, как его сердце бьется все быстрее, точно у попавшего в западню кролика – еще немного, и оно выскочит из груди. Он ощущал, как силы уходят из его рук, все еще сжимавших тело Остраэля, который когда-то был сыном Фирсфрама. Сквозь рваную рубаху Деорнот чувствовал холодную плоть, подобную могильному камню, тем не менее, жуткое существо дрожало – и казалось ужасно живучим.
– Кто ты? – спросил Джошуа, стараясь, чтобы его голос звучал ровно. – И что ты сделал с этим несчастным?
Существо рассмеялось почти приятно, если бы не жуткая пустота в голосе.
– Я ничего с ним не делал. Он был уже мертвым, конечно, ну, почти – совсем несложно находить трупы смертных в руинах твоих владений, принц мусора. 
Чьи-то ногти впивались в кожу руки Деорнота, но он не мог отвести взгляда от изуродованного лица копейщика, подобного свече, тлеющей в далеком конце длинного черного туннеля.
– Кто ты? – снова потребовал ответа Джошуа.
– Я один из хозяев твоего замка и твоя неизбежная смерть… –  ответило существо с ядовитой серьезностью. – И я не обязан давать ответы смертным. Если бы не проницательный взгляд бородатого солдата, сегодня ночью вам бы всем тихо перерезали горло, что сэкономило бы нам много времени и усилий. Когда ваши бегущие души с визгом устремятся в бесконечное Между, откуда мы спаслись, это будет делом наших рук. Мы – Красная рука, рыцари Короля Бурь, – а он властелин всего! 
С шипением, вырвавшимся из рассеченного горла, тело внезапно сложилось как пружина, и в нем появилась ужасающая сила подпаленной змеи. Деорнот почувствовал, что больше не может его удерживать. Сквозь шорох догоравшего костра он слышал, как рыдает Воршева. Со всех сторон ночь наполнилась испуганными криками. Он терял контроль над телом, и в следующее мгновение Изорн оказался над ним. Вопли ужаса их спутников слились с собственной истерической молитвой Деорнота – он отчаянно просил дать ему силы…
Внезапно тело копейщика стало слабеть, однако еще некоторое время продолжало дергаться, точно умирающий угорь, пока не застыло в неподвижности смерти.
– Что?.. – только и сумел пробормотать Деорнот.
Задыхавшийся Эйнскалдир указал локтем на землю, продолжая крепко сжимать мертвое тело. Голова Остраэля, отсеченная острым ножом риммера, откатилась на расстояние вытянутой руки и оказалась на границе тени и света костра. Все ошеломленно смотрели на отсеченную голову, губы которой раздвинулись в злобной усмешке. Алый свет в глазницах померк, и они превратились в пустые колодцы. Из разбитого рта вылетел последний вздох.
– … Нет спасения… Норны вас найдут… Нет…  – и он замолчал.
– Клянусь архангелом… – прошептал охрипшим от ужаса голосом Тайгер, старый шут.
Джошуа с трудом втянул в себя воздух.
– Нам следует похоронить жертву демона по эйдонитским правилам. – Голос принца прозвучал твердо, но ему потребовались немалые усилия, чтобы он не дрогнул. Джошуа повернулся к Воршеве, которая все еще не пришла в себя и сидела с широко раскрытыми глазами и разинутым ртом. – А потом мы должны бежать. Похоже, они продолжают нас преследовать. – Джошуа повернулся и перехватил взгляд Деорнота. – Эйдонитское погребение, – повторил принц.
– Но сначала, – тяжело дыша, сказал Эйнскалдир, по лицу которого текла кровь из длинной царапины, – я отсеку ему руки и ноги. – Он наклонился и поднял топор.
Остальные отвернулись.
Черная лесная ночь придвинулась еще сильнее.

* * *

Старый Гилсгиат шел по влажной неровной палубе своего корабля в сторону двух пассажиров в плащах с капюшонами, стоявших у поручней правого борта. Они повернулись к нему, когда он приблизился, но продолжали сжимать руками перила.
– Будь проклята эта адская погода! – прокричал капитан, стараясь перекрыть рев ветра. Люди в плащах с капюшонами ничего не ответили. – Многим предстоит отправиться в постели килп в Великой зелени сегодня ночью, – громко добавил старый Гилсгиат. Его низкий акцент эрнистирийца не вызывал сомнений, несмотря на шум парусов. – В такую погоду корабли и тонут.
Человек с более массивной фигурой откинул капюшон, он прищурил глаза, когда дождь принялся хлестать по его розовому лицу.
– Нам грозит опасность? – прокричал брат Кадрах.
Гилсгиат рассмеялся, и на его загорелом лице появилось множество морщин. Однако ветер тут же унес его смех.
– Только в том случае, если ты намерен поплавать. Мы уже рядом с Ансис Пелиппе и входом в гавань.
Кадрах повернулся, чтобы посмотреть справа по борту в клубящийся сумрак.
– Большое черное пятно – это гора Пердруин, башня Стриве, как некоторые ее называют. Мы войдем в гавань через врата еще до наступления глубокой ночи. Если только ветер резко не переменится. Проклятие Бриниоха – какая странная погода для месяца ювен.
Маленький спутник Кадраха бросил взгляд в сторону серой пелены, за которой скрывался Пердруин, и снова опустил голову.
– В любом случае, святой отец, – прокричал Гилсгиат, – мы пришвартуемся сегодня и будем оставаться в гавани два дня. Насколько я понял, вы сойдете с корабля, ведь вы заплатили только за эту часть пути. Возможно, вы пожелаете сопроводить меня в порт, чтобы немного выпить, – если только вам не запрещает вера. – Капитан ухмыльнулся.
Все, кто проводил время в тавернах, знали: эйдонитские монахи не отказывают себе в удовольствии от крепкой выпивки.
Некоторое время брат Кадрах смотрел на трепещущие паруса, а потом обратил свой странный холодный взгляд на старого моряка. На круглом лице монаха появилась улыбка.
– Спасибо, капитан, но нет. Мы с мальчиком будем некоторое время оставаться на борту после того, как корабль войдет в порт. Он неважно себя чувствует, и я не хочу его торопить. Нам еще предстоит долгий путь до аббатства, к тому же придется подниматься в гору. – Его маленький спутник протянул руку и схватил монаха за локоть, но Кадрах не обратил на это ни малейшего внимания.
Гилсгиат пожал плечами и поглубже надвинул на лоб бесформенную шапку.
– Тебе лучше знать, святой отец. Ты заплатил за проезд и делал свою часть работы на борту – хотя должен признать, что большая ее часть досталась твоему парню. Ты можешь уйти в любое время до того, как мы отправимся с Краннир. – Он помахал рукой с узловатыми пальцами и зашагал по скользкой палубе, на ходу добавив: – Если парень плохо себя чувствует, я бы посоветовал отправить его вниз прямо сейчас!
– Мы вышли немного подышать свежим воздухом! – крикнул ему вслед Кадрах. – Скорее всего, мы сойдем на берег завтра утром! Спасибо, добрый капитан!
Старый Гилсгиат продолжал шагать дальше и вскоре скрылся за завесой дождя и тумана, а спутник Кадраха повернулся к монаху.
– Зачем нам оставаться на борту? – потребовала ответа Мириамель, и гнев отчетливо проступил на ее красивом лице с тонкими чертами. – Я хочу поскорее покинуть корабль! Для нас важен каждый час! – Дождь промочил даже ее толстый капюшон, и выкрашенные в черный цвет волосы облепили лоб.
– Тише, миледи, тише. – На этот раз улыбка Кадраха получилась более искренней. – Конечно, мы сойдем с корабля, как только он пришвартуется, не беспокойтесь.
Мириамель не скрывала своего гнева.
– Тогда зачем ты ему сказал?..
– Потому что матросы любят болтать, и я уверен, что громче и больше всех наш капитан. У нас нет возможности заставить его молчать, не даст мне соврать святой Муирфат. Если мы ему заплатим, чтобы он помалкивал, он просто напьется быстрее и начнет говорить раньше. А так, если кто-то нас ищет, они подумают, что мы все еще на борту корабля. Может быть, они будут ждать нас возле корабля до тех пор, пока он не отправится обратно в Эрнистир. Между тем мы благополучно окажемся на берегу в Ансис Пелиппе. – Кадрах удовлетворенно прищелкнул языком.
– Вот как.
Некоторое время Мириамель молча размышляла. Она снова недооценила монаха. Кадрах оставался трезвым с того момента, как они сели на корабль Гилсгиата в Эбенгеате. Впрочем, тут не следовало удивляться: во время путешествия у него случилось несколько сильных приступов морской болезни. За его пухлым лицом скрывался хитрый ум. И вновь она задала себе вопрос – и далеко не в первый раз, – о чем Кадрах думает на самом деле.
– Я сожалею, – наконец сказала она. – Это хорошая идея. Ты думаешь, что кто-то в самом деле нас ищет?
– Мы были бы глупцами, если бы считали иначе, миледи. – Монах взял ее за локоть и повел на нижнюю палубу.
Когда она в последний раз бросила взгляд на Пердруин, он походил на огромный корабль, неожиданно появившийся посреди волнующегося океана перед их маленьким хрупким суденышком. В какой-то момент возникло большое темное пятно чуть в стороне от носа корабля; а в следующий – словно завеса тумана рассеялась, Пердруин возник перед ними, точно нос могучего судна.
Тысячи световых пятен проглядывали сквозь туман, мелких, точно бабочки, которые заставляли огромную скалу сиять в ночи. Когда грузовой корабль Гилсгиата проплывал мимо портовых строений, остров продолжал подниматься перед ними, постепенно закрывая затянутое тучами небо.
Кадрах решил, что им следует оставаться на нижней палубе, и Мириамель такой вариант вполне устраивал. Она стояла у перил, прислушивалась к крикам и смеху матросов – они сворачивали паруса, – доносящимся из темноты, которую едва рассеивали фонари. Начавшуюся песню прерывал поток ругательств, и снова раздавался хохот.
Ветер в бухте под прикрытием береговых строений был уже не таким злым. Мириамель почувствовала, как диковинное тепло поднимается по ее спине к шее, и вдруг поняла, что счастлива. Она свободна и направляется туда, куда сама решила; сколько Мириамель себя помнила, с ней всегда происходило иначе.
Мириамель не была в Пердруине с самого детства, но у нее возникло ощущение, будто она возвращается домой. Ее мать Иллиса привезла сюда маленькую Мириамель, когда навещала сестру, герцогиню Нессаланту, в Наббане. Они остановились в Ансис Пелиппе, чтобы нанести визит вежливости графу Стриве. Мириамель почти ничего не запомнила от того визита – она была совсем крошкой, – если не считать доброго старика, который дал ей мандарин, а также сада с высокими стенами и выложенными плиткой дорожками. Мириамель гоняла красивую птицу с высоким хвостом, пока ее мать пила вино и смеялась с другими взрослыми людьми.
Добрый старик, вероятно, был графом, решила Мириамель. Такой сад мог позволить себе только очень богатый человек, тщательно ухоженный рай, скрытый за стенами замка. Здесь росли цветущие деревья, а в пруду, к которому выходили тропинки, плавали красивые серебристые и золотые рыбки…
Ветер в гавани набирал силу и принялся дергать ее плащ. Перила под пальцами Мириамель были холодными, и она спрятала руки под мышками.
Вскоре после визита в Ансис Пелиппе ее мать отправилась в новое путешествие, но на сей раз не взяла с собой Мириамель. То самое путешествие, в котором Джошуа потерял руку и которое стало последним для Илиссы. Элиас, едва не потерявший голос от горя, сказал маленькой дочери, что ее мать больше никогда не вернется. В своем сознании ребенка Мириамель представляла мать пленницей прелестного сада с высокими стенами, похожего на тот, где они вместе побывали в Пердруине, и она никогда его не покинет даже для того, чтобы навестить дочь, хотя та так сильно по ней скучала…
И дочь лежала без сна многие ночи после того, как горничные укладывали ее в постель, смотрела в темноту и строила планы спасения матери из цветочной темницы, расчерченной множеством выложенных плиткой тропинок…
С тех пор все шло не так. Казалось, ее отец выпил медленно действующий яд, когда умерла ее мать, ужасное средство, которое гноилось у него внутри, постепенно превращая в камень.
Где он сейчас? Чем занимается Верховный король Элиас?
Мириамель посмотрела вверх на окутанный тенями гористый остров, и на мгновение ей показалось, что ее радость уходит, – так ветер мог вырвать платок из ее руки. Даже сейчас ее отец вел осаду Наглимунда, направляя свою ужасную ярость на стены крепости Джошуа. Изгримнур, старый Тайгер, все они сражаются за свою жизнь, пока Мириамель проплывает на корабле мимо береговых огней по темной гладкой спине океана.
И кухонный мальчишка Саймон, с его рыжими волосами, неуклюжий, но с лучшими намерениями, нескрываемыми тревогами и смущением – она ощутила печаль при мысли о нем. Он и маленький тролль отправились на бездорожный север и, возможно, исчезли там навсегда.
Мириамель расправила плечи. Мысли о прежних спутниках напомнили ей о долге. Она путешествовала как ученик монаха, к тому же постоянно болеющий. Ей следовало спуститься на нижнюю палубу, ведь скоро корабль подойдет к пристани.
Мириамель горько улыбнулась. Как много обманов. Она освободилась от отцовского двора, но продолжала изображать другого человека. Как и многие печальные дети Наглимунда и Мермунда, она часто делала вид, что счастлива. Лгать было легче, чем отвечать на продиктованные благими намерениями вопросы, на которые она не знала ответов. По мере того как отец все больше от нее отдалялся, Мириамель делала вид, будто ей все равно, хотя чувствовала, что его что-то гложет изнутри.
И где был Господь, удивлялась юная Мириамель; где был Он, когда любовь медленно превращалась в равнодушие, забота становилась обязанностью? Где был Бог, когда ее отец Элиас умолял Небеса дать ему ответы, а его дочь, затаив дыхание, слушала, стоя в тени у его покоев?
«Быть может, Он поверил в мою ложь, – с горечью думала она, спускаясь по скользкой деревянной лестнице на нижнюю палубу. – Быть может, хотел  верить, чтобы иметь возможность заниматься более важными вещами».
Город на склоне горы был ярко освещен, а дождливая ночь совсем не испугала гуляк в масках. В Ансис Пелиппе отмечали праздник Летнего солнцестояния: несмотря на удивительно неприятную погоду, узкие извилистые улицы заполнили веселившиеся горожане.
Мириамель отступила назад, когда мимо провели полдюжины мужчин, одетых как скованные цепью обезьяны, которые постоянно спотыкались. Заметив одиноко стоявшую в закрытом дверном проеме Мириамель, пьяный актер, чей фальшивый мех слипся от дождя, повернулся, словно собирался что-то ей сказать. Но вместо этого он рыгнул, по его наполовину скрытым маской губам скользнула извиняющаяся улыбка, и он вновь обратил скорбный взгляд на мокрые камни мостовой.
Как только обезьяны скрылись из вида, рядом с ней внезапно появился Кадрах.
– Где ты был? – резко спросила она. – Ты отсутствовал почти час.
– Нет, совсем не так долго, леди. – Он покачал головой. – Я выяснял кое-какие вещи, которые могут оказаться полезными. – Он огляделся по сторонам. – Какая сегодня удивительная, шумная ночь, не так ли?
Мириамель снова потянула за собой Кадраха на улицу.
– Глядя на них, никому и в голову не придет, что на севере идет война и умирают люди, – неодобрительно сказала Мириамель. – Никто не думает, что в Наббане скоро также начнется война, а ведь он находится по другую сторону пролива.
– Конечно нет, миледи. – Кадрах тяжело дышал, стараясь не отставать и соизмерять свои более короткие шаги с быстрыми и длинными шагами Мириамель. – Обитатели Пердруина всегда старались не знать  таких вещей. Именно благодаря этому им достаточно часто удавалось не участвовать во многих конфликтах, умудряясь поставлять оружие и продовольствие обеим воюющим сторонам, как будущим победителям, так и побежденным, получая, естественно, немалые деньги. – Он усмехнулся и стер воду с глаз. – Только ради защиты своей прибыли люди Пердруина могут принять участие в войне.
– Остается только удивляться, что никто еще не захватил этот остров. – Принцесса и сама не понимала, почему безрассудство горожан Ансис Пелиппе так ее задевает, тем не менее не могла справиться с возмущением.
– Никто не захватил? И испортил тем самым источник, из которого все пьют? – Кадрах выглядел удивленным. – Моя дорогая Мириамель… прошу прощения, дорогой, Малахия  – я должен помнить, ведь очень скоро мы будем вращаться в кругах, где ваше настоящее имя многим знакомо, – мой дорогой Малахия, тебе нужно много узнать о нашем мире. – Он немного подождал, пока мимо не прошла еще одна группа горожан, громко споривших из-за слов какой-то песни. – Вот, – сказал монах, указывая на них, – прекрасный пример, почему то, о чем ты сейчас говорил, никогда не произойдет. Ты ведь слышал их спор?
Мириамель пониже надвинула капюшон, защищаясь от косого дождя.
– Только часть, – призналась она. – И что все это значит?
– Здесь важна не тема спора, а способ. Все они жители Пердруина, если только моим ушам не навредил рев океана – они спорили на вестерлинге.
– И что с того? – удивилась Мириамель.
– О, – Кадрах прищурился, словно выискивал что-то на хорошо освещенной и заполненной толпой улице. – Мы с вами разговариваем на вестерлинге, но, за исключением тех, кто живет в Эркинланде – да и то не всех, – больше никто не говорит на нем. Риммеры в Элвритсхолле используют риммерспак; в Эрнистире собственный язык – тут все зависит от того, где ты находишься, в Краннире или Эрнисдарке. Только в Пердруине перешли на универсальный язык вашего деда, короля Джона, и для них он стал родным.
Мириамель остановилась посреди скользкой дороги, веселившиеся горожане стали обходить ее с двух сторон. Тысячи масляных ламп устроили фальшивый рассвет над крышами домов.
– Я устала и хочу есть, брат Кадрах, и не понимаю, к чему ты ведешь, – сказала Мириамель.
– Все очень просто, – ответил Кадрах. – Пердруинцы стали такими, какие они есть, из-за того, что старались угодить – или, если выразиться более определенно, они знали, в каком направлении дует ветер, и бежали туда, так что он всегда дул им в спину. Если бы народ Эрнистира был склонен к завоеваниям, то купцы и моряки Пердруина учили бы эрнистирийский язык. «Если король хочет яблок, – как говорят в Наббане, – Пердруин посадит яблоневые сады». Никакое другое государство не будет настолько глупым, чтобы нападать на столь уступчивого друга и союзника.
– Ты хочешь сказать, что души пердруинцев можно купить? – резко спросила Мириамель. – Что они хранят верность только сильным?
Кадрах улыбнулся.
– В ваших словах я слышу презрение, миледи, но, в целом, вы сделали правильные выводы.
– Но тогда они ничуть не лучше, чем… – она осторожно огляделась по сторонам, сдерживая гнев, – … чем шлюхи!
Обветренное загорелое лицо монаха стало холодным и отстраненным, а улыбка была почти формальной.
– Не каждый способен быть героем, принцесса, – спокойно сказал он. – Некоторые предпочитают сдаться неизбежному и утешать свою совесть даром выживания.
Мириамель подумала, что Кадрах совершенно прав, но не смогла понять, почему ощущает такую непередаваемую печаль.
Мощенные булыжником мостовые Ансис Пелиппе не только оказались мучительно кривыми, во многих местах они взбирались по выдолбленным каменным ступеням вверх по склону горы, а потом по спирали спускались вниз, переплетаясь и скрещиваясь под диковинными углами, точно змеи в корзине. Дома по обеим сторонам улиц стояли вплотную друг к другу, в большинстве окна были занавешены, словно глаза спящего человека, в некоторых горел яркий свет и гремела громкая музыка. Фундаменты зданий уходили вверх под углом, каждое сооружение не слишком надежно приникало к склону горы так, что верхние этажи нависали над узкими дорогами. По мере того как от голода и усталости у Мириамель все сильнее кружилась голова, временами ей казалось, будто она снова оказалась среди подступавших со всех сторон деревьев леса Альдхорт.
Пердруин состоял из грозди холмов, окружавших Ста-Мирор, центральную гору. Их бугорчатые спины высились прямо над скалистыми гранями острова, выходившими на залив Эметтин. В результате силуэт Пердруина напоминал свиноматку и кормящихся у ее брюха поросят. Равнина здесь практически отсутствовала, если не считать перевалов, где высокие горы сходились друг с другом, а деревни и города Пердруина лепились к склонам этих гор, как гнезда чаек.
Даже Ансис Пелиппе, огромный морской порт и резиденция графа Стриве, был построен на крутых склонах мыса, который местные жители называли Каменным причалом. Граждане Ансис Пелиппе могли, стоя в множестве мест на одной из приникавших к горе улиц, махать своим соседям на главной улице города.
– Мне нужно что-нибудь съесть, – наконец сказала Мириамель, тяжело вздохнув.
Они стояли на перекрестке одной из петлявших улиц, откуда между двумя зданиями видели свет, озарявший затянутый туманом порт внизу. Тусклая луна, словно осколок кости, висела в небе, затянутом тучами.
– Я также готов остановиться, Малахия, – задыхаясь, сказал Кадрах.
– Как далеко отсюда до аббатства? – спросила Мириамель.
– Здесь нет аббатства, во всяком случае, мы туда не пойдем, – заявил Кадрах.
– Но ты же сказал капитану… а, вот оно что. – Мириамель покачала головой, чувствуя тяжесть влажного капюшона и плаща. – Конечно, ну и куда мы направляемся?
Кадрах посмотрел на луну и тихо рассмеялся.
– Куда захотим, друг мой. Мне кажется, в конце улицы есть приличная таверна: должен признаться, я вел нас именно в ее сторону. А вовсе не из-за того, что мне нравится взбираться по безумным горам.
– Таверна? Но почему не постоялый двор? – спросила Мириамель.
– Дело в том, уж прошу меня простить, что все это время я не думал о еде. Мне пришлось слишком много времени провести на палубе омерзительного корабля. И я стану отдыхать только после того, как утолю жажду. – Кадрах вытер рот ладонью и усмехнулся.
Мириамель не понравилось выражение его глаз.
– Но мы только что прошли мимо таверны… – начала она.
– Совершенно верно, – кивнул Кадрах. – Таверны, полной любителей рассказывать истории и тех, кто постоянно лезет в чужие дела. – Он повернулся спиной к луне и решительно зашагал вперед. – Пойдем, Малахия, мы уже совсем рядом, я уверен.

Складывалось впечатление, что во время праздника Летнего солнцестояния не существовало таверны, не переполненной посетителями. К счастью, в «Красном дельфине» они хотя бы не сидели щека к щеке, как на постоялых дворах возле порта, а только локоть к локтю. Мириамель с радостью опустилась на скамью у дальней стены, и теперь ей оставалось лишь прислушиваться к разговорам и песням. Кадрах, положив на пол свой мешок и посох, ушел, чтобы получить «Награду путешественника», но довольно быстро вернулся.
– Добрый Малахия, я совсем забыл, насколько сильно обнищал после того, как заплатил за наше морское путешествие. У тебя найдется пара монет, чтобы я, наконец, мог избавиться от жажды?
Мириамель сунула руку в кошелек и вытащила из него пригоршню медяков.
– Купи мне хлеба и сыра, – сказала она, высыпая монеты в протянутую ладонь монаха.
Пока она сидела, жалея, что не может снять мокрый плащ, чтобы отпраздновать избавление от дождя, в таверну ввалилась еще одна группа одетых в маскарадные костюмы горожан. Они стряхивали на пол воду с одежды и требовали пива. Лицо того, кто был самым громогласным, скрывали маска пса с высунутым красным языком. Пока он стучал кулаком по столу, требуя выпивки, его правый глаз загорелся, когда он заметил Мириамель. Она ощутила страх, внезапно вспомнив другую собачью пасть и огненные стрелы, летевшие сквозь лесную темноту. Однако этот  пес быстро повернулся к своим товарищам, пошутил, закинул голову назад и захохотал так громко, что матерчатые уши маски зашевелились.
Мириамель прижала ладонь к груди, словно рассчитывала успокоить быстро бившееся сердце.
«Я не должна опускать капюшон, – напомнила она себе. – Сегодня праздничная ночь, кто станет обращать на меня внимание? Нельзя, чтобы меня узнали, – пусть такое и кажется маловероятным».
Кадрах отсутствовал неожиданно долго. Мириамель уже начала тревожиться и даже подумала, не стоит ли ей отправиться на поиски, когда он вернулся с двумя кувшинами эля в руках. Половина буханки хлеба и кусок сыра были зажаты между кувшинами.
– Сегодня можно умереть от жажды, дожидаясь пива, – заявил монах.
Мириамель жадно принялась за еду, потом сделала большой глоток эля – темного и горького. Остатки она отдала Кадраху, и тот не стал отказываться.
Когда она слизала с пальцев последние крошки и раздумывала о том, стоит ли съесть еще и пирога с голубями, на их скамейку упала тень, и они с монахом подняли глаза.
Из-под черной сутаны на них смотрело костлявое лицо Смерти.
Мириамель ахнула, а Кадрах пролил эль на свой серый плащ, но незнакомец в маске даже не пошевелился.
– Чудесная шутка, друг, – сердито сказал Кадрах, – и я тебе желаю хорошего лета. – Он принялся отряхивать мокрую одежду.
Губы незнакомца не шевелились.
– Вы пойдете со мной, –  произнес из-за оскаленных зубов маски холодный голос.
Мириамель почувствовала, как у нее на затылке встали дыбом волосы. Только что съеденная еда превратилась в желудке в тяжелый ком.
Кадрах прищурился. Мириамель видела, как напряглись его пальцы и шея.
– И кто ты такой, шут? – спросил монах. – Если ты и в самом деле брат Смерть, то одежда у тебя должна быть получше. – Кадрах указал слегка дрожавшим пальцем на рваный плащ.
– Вставайте и идите за мной, – повторило видение. – У меня есть нож. Если вы начнете кричать, все для вас закончится очень плохо.
Брат Кадрах посмотрел на Мириамель и состроил гримасу. Они встали, и принцесса почувствовала, как у нее дрожат ноги. Смерть жестом предложил им идти вперед сквозь толпу посетителей таверны.
Мириамель размышляла о бегстве, когда у двери из толпы появились еще две фигуры. Одна в синей маске и стилизованной одежде матроса, другая нарядилась крестьянином в широкополой шляпе. Они внимательно рассматривали потрепанную одежду Мириамель и Кадраха.
В сопровождении моряка и крестьянина Кадрах и Мириамель последовали на улицу за Смертью в черном плаще. Они не прошли и трех дюжин шагов, как вся компания свернула в переулок и по лестнице спустилась на следующую улицу. Мириамель поскользнулась на влажном после дождя камне мостовой, и ее охватил ужас, когда человек в костяной маске сжал ее локоть. Прикосновение было коротким, но она не могла вырваться и одновременно сохранить равновесие, поэтому ей пришлось страдать молча. Через мгновение они спустились с лестницы и почти сразу зашагали по другому переулку, потом поднялись по настилу и еще раз свернули за угол.
Даже в слабом свете луны, под аккомпанемент радостных криков праздновавших горожан, доносившихся со стороны порта, Мириамель быстро перестала ориентироваться. Они шагали по узким переулкам, как стая крадущихся кошек, периодически нырявших во дворы и заросшие кустарником проходы. Время от времени до них доносился шепот голосов из темных домов, один раз Мириамель услышала женский плач.
Наконец они добрались до двери с аркой в высокой каменной стене. Смерть вытащил из кармана ключ и отпер замок. Они прошли в заросший двор со сплетавшимися ветвями ивовых деревьев, с которых капала вода на потрескавшийся булыжник. Командир маленького отряда сделал жест ключом, а потом показал Мириамель и Кадраху, что им следует идти вперед, к темной двери.
– Мы послушно шли за вами, – шепотом сказал монах, словно также был заговорщиком. – Но какой нам смысл самим входить в ловушку. Возможно, нам стоит вступить в схватку здесь и умереть под открытым небом, если уж такова наша судьба?
Смерть молча наклонился вперед. Кадрах не спускал с него глаз, но человек в маске лишь протянул затянутую в черную перчатку руку и постучал костяшками пальцев в дверь, а потом толкнул ее внутрь. Она тут же бесшумно распахнулась на хорошо смазанных петлях.
Тусклый мягкий свет окутал дверной проем. Мириамель шагнула вперед, опередив монаха, и вошла в дом. Кадрах последовал за ней, что-то бормоча себе под нос. Смерть вошел вслед за ними и закрыл за собой дверь.
Они оказались в маленькой гостиной, освещенной только огнем за каминной решеткой и единственной свечой на столе, стоявшей на подносе рядом с графином вина. Стены покрывали тяжелые бархатные гобелены, в слабом свете разглядеть рисунок было невозможно, но Мириамель заметила водоворот разных цветов. За столом, на стуле с высокой спинкой, сидел столь же странный человек, как и те, что привели Мириамель и Кадраха: высокий мужчина в коричневом плаще из грубой шерстяной ткани, лицо которого скрывала лисья маска.
Лис наклонился вперед и сделал изящный жест пальцами в бархатной перчатке.
– Садитесь. – У него был высокий, но мелодичный голос. – Садитесь, принцесса Мириамель. Я бы встал, чтобы вас приветствовать, но изувеченные ноги не позволяют мне этого сделать.
– Безумие какое-то, – прорычал Кадрах, продолжая поглядывать на маску с черепом у себя за плечом. – Вы совершаете ошибку, сэр, – это всего лишь мальчик, мой ученик…
– Пожалуйста. – Лис сделал вежливый жест, призывая монаха к молчанию. – Пришла пора сбросить маски. Ведь ночь Летнего солнцестояния всегда так заканчивается?
Он снял лисью маску, открыв копну седых волос и морщинистое лицо немолодого человека. В его глазах отражался огонь, на губах подрагивала улыбка.
– Ну, а теперь, когда вы знаете, кто я такой… – начал он, но Кадрах его перебил.
– Мы вас не знаем, сэр, а вы нас с кем-то спутали, – заявил монах.
Старик сухо рассмеялся.
– О, брось. Возможно, мы с тобой и не встречались, мой дорогой друг, но с принцессой мы старые друзья. На самом деле однажды она была моей гостьей – очень, очень давно.
– Вы… граф Стриве? – выдохнула Мириамель.
– Совершенно верно, – кивнул граф, и тень у него за спиной вдруг стала выше. Он наклонился вперед и сжал влажную руку Мириамель в своих прятавшихся в бархате когтях. – Хозяин Пердруина. И, начиная с того момента, как ваша нога ступила на скалу, которой я правлю, также и ваш хозяин.

Глава 3. Нарушитель клятвы

В день встречи с Пастырем и Охотницей, немного позднее, когда солнце стояло высоко в небе, Саймон почувствовал себя достаточно сильным, чтобы выйти из пещеры и присесть на каменном крыльце. Он набросил угол одеяла на плечи, а потом закутался в тяжелую шерсть, чтобы защититься от холодной каменной шкуры горы. Если не считать королевских кресел в Чидсик Аб Лингите, во всем Икануке не было ничего похожего на стул.
Пастухи уже давно вывели овец из защищенных долин, где они ночевали, к подножию гор в поисках корма. Джирики рассказал Саймону, что весенние побеги, которыми обычно питались животные, практически полностью уничтожила бесконечная зима. Саймон наблюдал, как одно из стад бродит по склону далеко внизу, крошечные, точно муравьи. До него доносился тихий стук рогов – самцы выясняли, кто из них достоин стать вожаком стада.
Женщины троллей, чьи черноволосые дети сидели у них на плечах в сумках из тщательно выделанной кожи, взяли тонкие копья и отправились на охоту в поисках сурков и других животных, чье мясо могло помочь сэкономить баранину. Бинабик часто говорил, что овцы – это истинное богатство кануков, и они съедают только тех, которые становятся слишком старыми и бесплодными.
Сурки, кролики и другие мелкие зверьки были не единственной причиной, по которой женщины троллей носили с собой копья. Одна из шкур Нануики когда-то принадлежала снежному леопарду, чьи острые, как кинжал, когти блестели до сих пор. Вспомнив яростный взгляд Охотницы, Саймон уже не сомневался, что Нануика сама добыла этот трофей.
Но не только женщинам приходилось сталкиваться с опасностями; работа пастухов была столь же непростой, ведь драгоценных овец приходилось защищать от крупных хищников. Однажды Бинабик рассказал ему, что волки и леопарды представляли известную угрозу, но гораздо опаснее были огромные снежные медведи, самые крупные весили, как две дюжины троллей. Многие пастухи-кануки, говорил Бинабик, находили быструю и очень неприятную смерть в их лапах.
Саймон с трудом подавил дрожь от подобных мыслей. Разве он не стоял перед драконом Игьярдуком, который был больше и опаснее любого зверя?
Позднее утро сменилось полуднем, он сидел и наблюдал за жизнью Минтахока, которая проходила перед ним, одновременно суетливая и упорядоченная, как в улье. Старшие кануки, чьи годы охоты и пастушества остались позади, болтали, устроившись на крылечках своих пещер, занимались резьбой по кости и рогу, обрабатывали и шили шкуры, превращая их в самые разные вещи. Дети, слишком большие, чтобы матери носили их на спинах на охоту, играли на склонах под присмотром стариков, лазали по узким лесенкам и мостикам, не обращая ни малейшего внимания на пропасти, – несмотря на то, что тех, кто срывался, ждала неминуемая смерть. Саймон испытывал некоторый страх, глядя на их опасные развлечения, однако за весь долгий день ни один ребенок не пострадал. И, хотя многие вещи казались ему странными и дикими, он улавливал в них присутствие порядка. Жизнь здесь была стабильной и надежной, как сама гора.

Ночью Саймону вновь приснилось огромное колесо.
На этот раз как жестокая пародия на страсти по Усирису, сыну Бога. Руки и ноги Саймона были привязаны к массивному ободу, и он чувствовал себя совершенно беспомощным. Колесо переворачивало его не только головой вниз, как Усириса, висевшего на дереве, но и вращало так, что он видел лишь бесконечную пустоту темного неба. Слабое размытое сияние звезд напоминало хвосты комет. Что-то – какое-то темное, ледяное существо, смех которого был подобен пустому гудению мух, – танцевало за пределами поля его зрения, насмехаясь над ним.
Он хотел закричать, как часто случалось с ним во время таких снов, но не сумел произнести ни единого звука. Тогда он попытался освободиться, но в его руках и ногах не осталось сил. Где сейчас Бог, ведь священники утверждают, что он наблюдает за всем и всеми? Почему он отдает Саймона во власть этого жуткого мрака?
Что-то стало формироваться из бледных истонченных звезд, и сердце Саймона сжалось от ужасного предчувствия. Но из вращавшегося водоворота пустоты появился вовсе не красноглазый ужас, а маленькое серьезное личико: юная темноволосая девочка, которую он уже видел в других снах.
Она открыла рот, и Саймону показалось, что безумное вращение неба стало замедляться.
Она произнесла его имя.
Оно пришло к нему, словно по длинному темному коридору, и Саймон понял, что где-то уже видел эту девочку. Он знал ее лицо – но кто… где?..
– Саймон,  – повторила она. Ее голос стал более внятным, в нем звучала настойчивость.
Но что-то еще старалось до него добраться – нечто близкое, находившееся совсем рядом.
Саймон проснулся.
И обнаружил, что на него кто-то смотрит. Тяжело дыша, он сел на своей постели, с тревогой вслушиваясь в тишину. Но, если не считать бесконечного пения горных ветров и слабого храпа Эйстана, завернувшегося в тяжелый плащ рядом с едва тлевшими угольками костра, в пещере было тихо.
Саймон нигде не видел Джирики. Быть может, ситхи звал его снаружи? Или это лишь сон? Саймон содрогнулся и уже решил снова накрыться с головой меховым одеялом. Дыхание тусклым облачком висело в янтарном свете у него над головой.
Нет, кто-то на самом деле ждал его у входа в пещеру. Он не знал, откуда взялась уверенность, но у него уже не оставалось ни малейших сомнений: ему вдруг показалось, что он превратился в туго натянутую струну арфы, и понял, что слегка дрожит. Да и ночь выдалась тревожной и напряженной.
Что, если кто-то действительно  его ждет? Быть может, там находится тот, от кого ему следует спрятаться?
Но подобные мысли уже не имели значения. Саймон был уверен, что ему следует выйти из пещеры, и это желание толкало его наружу, отметая все другие варианты.
«В любом случае, у меня ужасно болит щека, – сказал он себе. – Мне еще долго не удастся заснуть».
Саймон вытащил штаны из-под плаща – так они оставались теплыми даже холодной ночью Иканука – и, изо всех сил стараясь не шуметь, надел их, потом натянул сапоги на холодные ноги. Он подумал, не пригодится ли ему кольчуга, но отбросил эту мысль. Накинув на плечи меховой плащ, он бесшумно выскользнул мимо спавшего Эйстана наружу.
Звезды над высоким Минтахоком сияли немилосердно ярко. Саймон посмотрел вверх и поразился тому, что чувствует, как далеко они от него находятся, видит невероятную громаду ночного неба. Луна, еще не ставшая полной, низко парила над далекими пиками. Купаясь в ее застенчивом свете, на больших высотах блестел снег, но все остальное окутали тени.
Саймон опустил глаза и сделал несколько шагов вправо, в сторону от входа в пещеру – и тут его остановило глухое рычание, и на тропе перед ним появился диковинный силуэт, озаренный по краям луной, но черный в центре. Снова послышался глухой рокот, и в зеленых глазах отразился лунный свет.
В горле у Саймона перехватило, но в следующий момент он вспомнил.
– Кантака? – тихо спросил он.
Рычание сменилось повизгиванием. Волчица опустила голову.
– Кантака? Это ты? – Саймон попытался вспомнить какие-то слова на языке троллей, которые использовал Бинабик, но у него не получилось. – Ты ранена? – Саймон безмолвно выругался.
Он ни разу не вспомнил про волчицу с тех пор, как его принесли с горы дракона, хотя она была его спутником – и в некотором смысле другом.
«Какой ты эгоист!» – выругал себя Саймон.
Кто знает, что могла наделать Кантака после того, как Бинабика посадили в яму? Она потеряла друга и хозяина в точности как сам Саймон, лишившийся доктора Моргенеса. Ночь внезапно стала более холодной и пустой, полной бессмысленной жестокости мира.
– Кантака? Ты голодна? – Он шагнул вперед, и волчица отшатнулась.
Она зарычала, но Саймону показалось, что скорее от возбуждения, чем гнева. Кантака отпрыгнула назад, сияние ее серого меха стало почти невидимым, потом зарычала и помчалась прочь. Саймон последовал за ней.
Пока он шел, осторожно ступая по влажному камню тропы, ему пришло в голову, что он ведет себя глупо. Петлявшие переходы Минтахока были совсем не подходящим местом для ночных прогулок, в особенности без факела. Даже жившие здесь тролли старались этого не делать: входы в пещеры оставались темными, а тропинки пустыми. Саймону вдруг показалось, что он вышел из одного сна и тут же попал в другой – в темное путешествие под далекой и равнодушной луной.
Казалось, Кантака знала, куда направляется. Когда Саймон начинал отставать, она возвращалась, и над ее головой появлялись плюмажи ее горячего дыхания.
Но, как только он оказывался на расстоянии вытянутой руки, Кантака снова устремлялась вперед. Так, словно призрак из потустороннего мира, она уводила его все дальше от костров людей.
И только после того, как они преодолели значительное расстояние, двигаясь вдоль склона горы, Кантака вернулась к Саймону. На этот раз она не стала останавливаться, ее мощное тело врезалось в Саймона, он потерял равновесие и сел на тропу. На несколько мгновений волчица замерла над ним, опустив голову и касаясь носом его уха. Саймон протянул руку, чтобы почесать Кантаку за ушами, и даже сквозь густой мех почувствовал, что она дрожит. Еще через мгновение, словно ее нужда в утешении была исчерпана, она отпрыгнула в сторону и осталась стоять, тихонько повизгивая, пока он не поднялся на ноги, потирая бедро. Тогда Кантака снова побежала вперед, и Саймон последовал за ней.
У него возникло ощущение, что волчица провела его вокруг половины Минтахока и теперь стояла на краю огромной черноты, повизгивая от возбуждения. Саймон осторожно подошел к ней, касаясь рукой неровной скалы. Кантака нетерпеливо переступала с ноги на ногу.
Волчица стояла у края огромной ямы, которая уходила вниз от тропы в тело самой горы. Луна низко плыла по небу, словно перегруженный карак, и ее серебряный свет достигал лишь самого края ямы. Кантака гавкнула, с трудом сдерживая волнение.
К полнейшему удивлению Саймона, снизу послышался голос:
– Уходи, волчица! Теперь у меня отнимают даже сон, да проклянет все Эйдон!
Саймон опустился на колени, подполз к краю ямы и остановился только после того, как его голова нависла над черной пустотой.
– Кто здесь? – крикнул он, и ему ответило далекое эхо. – Слудиг?
Последовала пауза.
– Саймон? Это ты меня звал?
– Да! Да, я! Меня привела Кантака! Бинабик с тобой? Бинабик! Это я, Саймон!
После короткой паузы снова заговорил Слудиг, Саймон услышал напряжение в голосе риммера.
– Тролль не ответит. Он здесь, со мной, но отказывается разговаривать. С Джирики тоже, когда он сюда приходил, и ни с кем другим.
– Он заболел? Бинабик, это Саймон! Почему ты не отвечаешь?
– Я думаю, у него болит сердце, – ответил Слудиг. – Он выглядит как обычно, ну, разве что немного похудел, впрочем, я тоже, но Бинабик ведет себя так, словно он уже умер. – Снизу послышался шум, словно Слудиг или кто-то другой двигался в темноте. – Джирики говорит, что они нас убьют, – через мгновение добавил Слудиг, и в его голосе прозвучала покорность судьбе. – Ситхи просил за нас – без страсти и гнева, насколько я понял, тем не менее просил. Он сказал, что тролли не согласились с его доводами и полны решимости совершить справедливый суд – как они его понимают. – Он с горечью рассмеялся. – Странная у них справедливость: убить человека, никогда не причинявшего им вреда, а также своего соплеменника, притом что оба перенесли немало страданий ради блага всех разумных созданий – в том числе троллей. Эйнскалдир был прав. Но для моего молчаливого соседа они все адские твари.
Саймон сел и обхватил голову руками. Ветер продолжал дуть, но ему было все равно, он чувствовал свою полную беспомощность.
– Бинабик! – снова закричал он, наклонившись вперед. – Кантака тебя ждет! Слудиг страдает рядом с тобой! Никто не сможет тебе помочь, если ты сам не поможешь себе! Почему ты не хочешь со мной говорить?!
– Все бесполезно, – ответил Слудиг. – Его глаза закрыты. Он тебя не слышит и не станет говорить.
Саймон ударил ладонью по камню и выругался. А в следующее мгновение почувствовал, как на глаза наворачиваются слезы.
– Я помогу вам, Слудиг, – наконец, сказал Саймон. – Пока еще не знаю, как, но я это сделаю. – Он поднял голову. Кантака тихонько ткнулась в него носом и заскулила. – Могу я вам что-нибудь принести? Еду? Воду?
Слудиг глухо рассмеялся.
– Нет, – ответил он. – Они нас кормят, пусть и не слишком хорошо. Я бы попросил вина, но не знаю, когда они за мной придут. Я не пойду на смерть с головой, затуманенной вином. Пожалуйста, помолись за меня, Саймон. И за тролля.
– Клянусь, я сделаю больше, Слудиг. – Саймон встал.
– Ты вел себя отважно на горе, Саймон, – негромко сказал Слудиг. – Я рад, что знал тебя.
Звезды холодно мерцали над ямой, когда Саймон повернулся и зашагал обратно, стараясь держать спину прямо и не плакать.

Некоторое время он шагал в свете луны, погрузившись в печальные мысли, пока не сообразил, что снова следует за Кантакой. Волчица, которая кружила вокруг ямы, пока он беседовал со Слудигом, теперь целеустремленно трусила по тропе перед ним. Она ни разу не дала ему догнать себя, как и когда они спешили к яме с пленниками, и ему ничего не оставалось, как стараться не отставать.
Лунный свет был достаточно ярким, чтобы Саймон видел, куда он ставит ноги, а тропа была достаточно широкой, чтобы он сумел устоять на ногах, если споткнется. И все же он чувствовал себя ужасно слабым. Не раз ему казалось, что следует просто сесть и дождаться наступления рассвета, чтобы кто-нибудь его нашел и проводил до пещеры, но Кантака бежала вперед, полная волчьей решимости. Саймон чувствовал, что должен следовать за ней, отдавая должное ее верности Бинабику.
Вскоре он с нараставшей тревогой понял, что они поднимаются вверх над основной тропой и теперь двигались по более узкой и крутой тропинке. Волчица вела его все выше и выше, и они пересекли несколько горизонтальных дорожек. Воздух становился все более разряженным. Саймон понимал, что он поднялся не так уж сильно, и это ощущение возникло у него из-за усталости, тем не менее чувствовал, что покидает безопасную часть горы. Теперь звезды казались заметно ближе.
«Интересно, – подумал он, – может быть, холодные звезды – это пики других, бесконечно далеких безмолвных гор, чьи огромные тела теряются в темноте, а покрытые снегом вершины сияют отраженным светом луны?» Но нет, это глупо. На чем тогда они стоят, к тому же они были бы видны днем, в ярком солнечном свете?
На самом деле воздух здесь, наверное, был не таким уж разреженным, но холод совершенно определенно усиливался, несомненный и пробиравший до самых костей, несмотря на тяжелый теплый плащ. Дрожа, Саймон решил, что сейчас развернется и пойдет обратно к главной тропе и не станет интересоваться, почему Кантака находит столь привлекательным такое времяпрепровождение в лунном свете. Но через мгновение обнаружил, что последовал за волчицей на узкий карниз горного склона.
Над большой черной расселиной нависало скалистое крыльцо, покрытое пятнами тускло сиявшего снега. Кантака пробежала вперед, остановилась и стала принюхиваться. Потом повернулась к Саймону, склонив набок косматую голову, вопросительно гавкнула и скользнула в темноту. Саймон решил, что в тени должен быть вход в пещеру. Но стоило ли ему следовать за ней – одно дело позволить Кантаке увлечь его на глупую прогулку по склону горы, и совсем другое – идти за ней в темную пещеру посреди ночи, но тут из теней появились три маленькие черные фигуры, напугав Саймона так сильно, что он едва не отступил назад с каменного крыльца.
«Копатели!» – с ужасом подумал он, пытаясь отыскать на голых камнях хоть какое-то оружие.
Один из них шагнул вперед, подняв вверх тонкое копье, словно предупреждая, и Саймон понял, что перед ним тролли, – они были заметно крупнее, чем подземные буккены, и теперь Саймон смог их как следует разглядеть – но его все равно охватил страх. Эти кануки были невысокими, но хорошо вооруженными, а Саймон – чужак, бродящий в ночи, возможно, в каком-то священном месте.
Ближайший тролль откинул назад отороченный мехом капюшон, и бледный лунный свет озарил лицо молодой женщины. Саймон не смог разглядеть черты ее лица, видел лишь белки глаз, но не сомневался, что на нем застыло яростное и очень опасное выражение. Двое спутников женщины шагнули вперед вслед за ней, они что-то негромко, но сердито бормотали. Саймон сделал шаг назад, к тропе, осторожно нащупывая ногой опору.
– Прошу прощения, я уже ухожу, – сказал Саймон, в последний момент сообразив, что они могут его не понять.
Саймон выругал себя за то, что не попросил Бинабика или Джирики научить его языку троллей. Постоянные и неизменно запоздалые сожаления! Неужели он навсегда так и останется олухом? Как же он от этого устал. Пусть им будет кто-то другой.
– Я ухожу, – повторил он. – Я просто следовал за волчицей. Следовал… за… волчицей. – Он говорил медленно, стараясь, чтобы голос звучал дружелюбно, хотя у него перехватило в горле. Немного непонимания, и ему придется вытаскивать копье из собственного живота.
Женщина-тролль наблюдала за ним, потом что-то сказала одному из своих спутников. Тот сделал несколько шагов в сторону находившегося в тени входа в пещеру. Кантака угрожающе зарычала откуда-то из темноты, и тролль быстро отступил.
Саймон сделал еще один шаг назад, к тропе. Тролли молча смотрели на него, их маленькие фигурки оставались напряженными, но они не пытались напасть. Он медленно повернулся к ним спиной, потом осторожно спустился обратно на тропу, которая вела среди серебристых скал. Очень скоро три тролля, Кантака и таинственная пещера скрылись из вида у него за спиной.
Саймон в одиночестве спускался вниз в дремотном лунном свете. Примерно посередине главной дороги ему пришлось присесть, опираясь локтями на дрожавшие колени. Он знал, что его изнеможение и даже страх со временем пройдут, но не мог представить, что исцелит накатившее на него чувство одиночества.

* * *

– Я искренне сожалею, Сеоман, но сделать ничего нельзя. Вчера ночью Реника, звезда, которую мы называем Летний Фонарь, появилась над горизонтом после заката. Я слишком сильно здесь задержался. Мне пора уходить.
Джирики сидел, скрестив ноги, на большом крыльце перед пещерой и смотрел на долину, над которой клубился туман. В отличие от Саймона и Эйстана, он не носил тяжелой одежды, и ветер играл рукавами его блестящей рубашки.
– Но что мы будем делать с Бинабиком и Слудигом? – спросил Саймон и швырнул камень в пропасть, наполовину надеясь, что тот попадет в какого-нибудь скрытого туманом тролля. – Их убьют, если ты ничего не предпримешь!
– Я в любом случае ничего не могу сделать, – тихо сказал Джирики. – Кануки имеют право творить собственную справедливость. Я не могу вмешаться и сохранить честь.
– Честь? Плевать на честь, Бинабик даже говорить отказывается! Как он может себя защитить!
Ситхи вздохнул, но его ястребиное лицо оставалось невозмутимым.
– Быть может, защиты не существует. Быть может, Бинабик знает, что причинил вред своему народу, – сказал Джирики.
Эйстан презрительно фыркнул.
– Мы даже не знаем, в чем вина маленького тролля, – сказал он.
– Мне сказали, что речь идет о нарушении клятвы, – кротко ответил Джирики и повернулся к Саймону. – Я должен уходить, Сеоман. Новость о том, что охотники королевы норнов атаковали зида’я, очень сильно огорчила мой народ. Они хотят, чтобы я вернулся домой. Нам нужно многое обсудить. – Джирики убрал с глаз прядь волос. – Кроме того, мой соплеменник Ан’наи умер и похоронен в Урмшейме, и ответственность легла на меня. Его имя необходимо со всеми церемониями внести в Книгу Ежегодного Танца. Я из всего моего народа менее всего могу уйти от своих обязательств. Ведь Джирики и-Са’онсерей, и никто другой, привел Ан’наи к месту его смерти – в его гибели и в том, что он отправился с нами, во многом виноват я и мое упрямство. – Голос ситхи стал более жестким, и он сжал смуглые пальцы в кулак. – Неужели вы не понимаете? Я не могу отвергнуть жертву Ан’наи.
Саймон был в отчаянии.
– Я ничего не знаю о твоей Книге Танца, но ты сказал, что нам позволят говорить в пользу Бинабика! Они тебе обещали!
Джирики опустил голову.
– Да. Пастырь и Охотница дали свое согласие.
– Ну и как мы сможем это сделать, если тебя не будет с нами? – спросил Саймон. – Мы не говорим на языке троллей, а они не понимают наш.
Саймону показалось, что на невозмутимом лице ситхи промелькнуло замешательство, но оно исчезло так быстро, что уверенности у него не было. Джирики не стал отводить в сторону взгляда своих золотых глаз, и несколько долгих мгновений они смотрели друг на друга.
– Ты прав, Сеоман, – медленно заговорил Джирики. – Честь и наследие часто входили в противоречие и прежде, но никогда так жестко. – Он опустил голову и посмотрел на свои руки, потом медленно поднял глаза к серому небу. – Ан’наи и моя семья должны меня простить. J’asupra-peroihin!  В Книгу Ежегодного Танца должно быть внесено мое бесчестье. – Он сделал глубокий вдох. – Я останусь до тех пор, пока Бинабик из Иканука не предстанет перед судом.
Саймону следовало бы испытать возбуждение, но он ощутил лишь пустоту. Даже смертный видел, какие страдания испытывает принц ситхи: Джирики принес страшную жертву, смысла которой Саймону было не дано понять. Но что еще он мог сделать? Они застряли здесь, на высокой скале, вдали от остального мира, и оставались пленниками – по меньшей мере пленниками обстоятельств. Они оказались невежественными героями, друзьями нарушителей клятвы…
По спине Саймона пробежал холодок.
– Джирики! – воскликнул он и замахал руками, словно на него снизошло озарение.
Сработает ли его идея? И если да, то поможет ли она?
– Джирики, – повторил Саймон уже заметно спокойнее. – Кажется, мне удалось придумать, как нам помочь Бинабику и Слудигу.
Эйстан, услышавший напряжение в голосе Саймона, положил на пол пещеры палку, которую обстругивал, и наклонился вперед. Джирики выжидательно приподнял бровь.
– Ты должен сделать только одну вещь, – сказал Саймон. – Ты должен пойти со мной на встречу с королем и королевой – Пастырем и Охотницей.

После того как они побеседовали с Нануикой и Уамманаком, и им удалось получить их неохотное согласие, Саймон и Джирики в горных сумерках вернулись обратно из Дома предков. На губах ситхи играла легкая улыбка.
– Ты продолжаешь меня удивлять, юный Сеоман, – сказал Джирики. – Это очень смелый ход. Я понятия не имею, поможет ли он твоему другу, но в любом случае начало положено.
– Они бы никогда не согласились, если бы ты их не попросил, Джирики. Благодарю тебя.
Ситхи сделал сложный жест длинными пальцами.
– Уважение между зида’я и некоторыми Детьми заката, главным образом, эрнистирийцами и кануками, до сих пор остается очень хрупким. Пять последних тяжелых столетий не смогли полностью зачеркнуть тысячелетия достойных отношений. И все же многое изменилось. Вы, смертные, дети Лингит, как говорят тролли, сейчас имеете огромное влияние. Мир больше не принадлежит моему народу. – Его рука потянулась к Саймону, и он на ходу легко коснулся его плеча. – Кроме того, существует связь между тобой и мной, Сеоман. Я о ней не забыл.
Саймон, едва поспевавший за бессмертным, не нашел, что ему ответить.
– Я прошу лишь о том, чтобы ты понял одну вещь: наш народ стал очень малочисленным. Ты спас мне жизнь – на самом деле дважды, к моему огромному огорчению, – но мои обязательства перед собственным народом заметно перевешивают ценность моего собственного существования. Есть вещи, которые не могут исчезнуть, как бы ты того ни хотел, юный смертный. Я надеюсь на спасение Бинабика и Слудига, конечно… но я зида’я. Я должен рассказать о том, что случилось на горе дракона: о предательстве приспешников Утук’ку и смерти Ан’наи.
Джирики внезапно остановился и повернулся к Саймону. В фиолетовом вечернем сумраке, с развевающимися белыми волосами, он был похож на духа диких гор. На мгновение Саймон увидел в глазах Джирики его огромный возраст и почувствовал, что сейчас почти может объять необъятное: поразительную продолжительность жизни ситхи, годы их истории, подобные песчинкам на пляже.
– Не все заканчивается легко и просто, Сеоман, – медленно проговорил Джирики, – даже если я уйду. Мудрость, не имеющая отношения к магии, подсказывает мне, что мы еще встретимся. Долги зида’я уходят в далекую темноту. Они уносят с собой легенды. И именно таков мой долг тебе. – Джирики вновь сделал пальцами странный знак, потом засунул руку под тонкую рубашку и извлек плоский круглый предмет.
– Ты уже видел его прежде, Сеоман, – продолжал принц. – Это мое зеркало, чешуйка Великого Червя, как гласит легенда.
Саймон взял зеркало с протянутой ладони ситхи, восхищаясь его удивительной легкостью. Резная рамка была прохладной в его руке. Однажды он увидел в нем Мириамель, в другой раз Джирики показал ему лесной город Энки-э-Шао’сэй. Но сейчас в сумрачном вечернем свете на Саймона смотрело лишь его собственное серьезное лицо.
– Я отдаю его тебе. Оно было талисманом моей семьи с тех пор, как Дженджияна Соловей ухаживала за ароматными садами в тени Сени Анзи’ин. Но вдали от меня оно будет всего лишь зеркалом. – Джирики поднял руку. – Впрочем, не совсем так. Если тебе потребуется поговорить со мной или тебе будет необходима моя помощь – истинная помощь, –  обратись к зеркалу. Я все услышу и узнаю. – Джирики с суровым видом наставил палец на Саймона. – Но не вздумай призывать меня ради облачка дыма, как говорится в одной из ваших легенд о гоблинах. У меня нет магических умений. Я даже не могу обещать, что обязательно приду. Но, если я услышу о твоих проблемах, я сделаю все, что в моих силах, чтобы помочь. У зида’я есть некоторое количество друзей, даже в новом дерзком мире смертных.
Некоторое время губы Саймона шевелились, но он не смог ничего сказать.
– Благодарю тебя, – наконец сумел заговорить он, маленькое зеркало вдруг показалось ему очень тяжелым. – Благодарю.
Джирики улыбнулся, показав полоску белых зубов. Теперь он вновь выглядел молодым, как в те моменты, когда находился среди своих соплеменников.
– И у тебя есть кольцо. – Он указал на другую руку Саймона, на тонкую золотую полоску со знаком рыбы. – Кстати, о гоблинах, Сеоман, Белая стрела, черный меч, золотое кольцо и  видящее зеркало ситхи… ты настолько нагружен замечательной добычей, что будешь звенеть при ходьбе! – Принц рассмеялся, и его смех был подобен музыкальной трели.
Саймон посмотрел на кольцо, которое Моргенес сумел спасти из своих горящих покоев, отправив его с птицей Бинабику, что стало одним из последних деяний доктора. Кольцо потемнело от масла с перчаток Саймона, но плотно сидело на его смуглом от грязи пальце.
– Я все еще не знаю, что означает надпись на нем, – сказал он, потом, повинуясь импульсу, снял кольцо и протянул ситхи. – Бинабик также не смог ее прочитать, сказал лишь, что она как-то связана с драконами и смертью. – Внезапно у Саймона появилась идея. – Быть может, оно помогает своему владельцу убивать драконов?
Эта мысль показалась ему странно неприятной, к тому же он ведь не сумел прикончить ледяного червя. Возможно, дело было в каком-то волшебном заклинании? По мере того как к нему возвращались силы, Саймон все больше и больше гордился своей смелостью при встрече с ужасным Игьярдуком.
– То, что произошло на Урмшейме, останется между тобой и древним дитя Хидохеби, Сеоман. Тут нет никакой магии. – Улыбка Джирики исчезла, и он серьезно покачал головой, возвращая кольцо Саймону. – Но я не могу больше ничего тебе сказать о кольце. Если такой мудрый человек, как Моргенес, не оставил никаких разъяснений, когда отправил его тебе, мне тоже не следует ничего говорить. Я и без того обременил тебя лишними знаниями за наше короткое знакомство. Даже самые отважные смертные не выдерживают, когда узнают слишком многие истины.
– Но ты можешь прочитать, что там написано? – спросил Саймон.
– Да. Надпись сделана на одном из языков зида’я, хотя, что особенно странно для безделушки смертных, одном из самых неясных. Но одно я тебе скажу. Если я правильно понял смысл надписи, она тебя не касается напрямую, и ее знание никак тебе не поможет.
– И это все, что ты можешь мне сказать? – пробормотал Саймон.
– Во всяком случае, сейчас. Быть может, если мы встретимся еще раз, я буду лучше понимать, почему тебе вручили это кольцо. – На лице ситхи появилась тревога. – Удачи тебе, Сеоман. Ты необычный юноша – даже для смертного…
И тут они услышали крик Эйстана, который, чем-то размахивая, поднимался по тропинке. Он поймал снежного зайца и радостно сообщил, что огонь уже готов, чтобы его приготовить.

Несмотря на приятную тяжесть в животе после приготовленного с травами мяса, Саймон долго не мог уснуть. Он лежал на соломенном тюфяке, смотрел на мерцавшие на потолке красные тени и размышлял о том, что с ним произошло, и безумных событиях, в самом центре которых оказался.
«Я попал в историю вроде тех, что рассказывал Шем, – или это История, о которой говорил доктор Моргенес?.. Но никто меня не предупредил, как это ужасно – оказаться в центре событий и не знать, чем все закончится».
Наконец он заснул, но через некоторое время неожиданно проснулся. Эйстан крепко спал и как обычно храпел, то и дело вздыхая, в бороду. Джирики нигде не было, и каким-то непостижимым образом диковинная пустота пещеры сказала Саймону, что ситхи ушел и сейчас спускается по склону горы, чтобы вернуться домой.
На Саймона вдруг накатило горькое чувство одиночества, несмотря на присутствие стражей, чье ворчание он слышал неподалеку, и он вдруг обнаружил, что плачет. Он постарался делать это тихо, стыдясь своей слабости, недостойной настоящего мужчины, но ничего не мог с собой поделать.

Саймон и Эйстан пришли в Чидсик Аб Лингит, как сказал им Джирики, за час до рассвета. Мороз усилился, пустые лесенки и веревочные мосты раскачивались на холодном ветру, каменные тропинки стали еще опаснее из-за того, что во многих местах их покрывала тонкая наледь.
Саймон с Эйстаном пробирались сквозь толпу болтавших о чем-то своем троллей, и Саймон тяжело опирался о локоть своего товарища, одетого в меховой плащ. Он плохо спал после того, как обнаружил, что ситхи ушел, засыпая и просыпаясь, и его сны наполняли образы мечей и притягивавшее его необъяснимое присутствие маленькой темноглазой девочки.
Тролли вокруг них выглядели так, будто что-то праздновали, шеи многих украшали ожерелья из резной кости и клыков, черные волосы удерживали наверху гребни из черепов птиц и рыб. Мужчины и женщины передавали друг другу мехи с каким-то высокогорным горячительным напитком, смеялись и размахивали руками. Эйстан посматривал на них с мрачным видом.
– Я уговорил одного из них дать мне глотнуть этой дряни, – сказал он. – Вкус у нее, как у лошадиной мочи. Я бы все отдал за каплю красного пердруинского.
В центре комнаты, внутри канавки с незажженным маслом, Саймон и Эйстан увидели четыре изящно вырезанные из кости табуретки с затянутыми шкурами сиденьями, стоявшие лицом к пустому помосту. Поскольку пришедшие сюда тролли устраивались по всей пещере, но даже близко не подходили к табуреткам, Саймон и Эйстан решили, что две из четырех предназначены для них. Как только они уселись, жители Иканука, собравшиеся вокруг них, одновременно встали. И тут же возник странный звук, который отражался от стен, – громкая торжественная песнь, непонятные слова на языке кануков, точно обломки бревен на поверхности штормового моря, всплывали на поверхность и снова исчезали за равномерными стонами. Это был диковинный и очень неприятный звук.
На мгновение Саймону показалось, что песнопение имеет какое-то отношение к их с Эйстаном появлению, но тролли не сводили темных глаз с двери в стене.
Наконец она открылась, но из нее появились не правители Иканука, как ожидал Саймон, а гораздо более экзотическое существо, чем собравшиеся в пещере тролли. Оно тоже принадлежало к их племени, по крайней мере, было такого же размера. Маленькое мускулистое тело в сшитой из шкур юбке с бахромой блестело от масла в свете ламп, лицо скрывала маска, сделанная из черепа барана, искусная резьба превратила кость в изысканную филигрань, белую сеть, прикрывавшую черные дыры глаз. Два огромных изогнутых рога, полых почти до прозрачности, были прикреплены к плечам. Мантия из белых и желтых перьев и ожерелье из кривых черных когтей на шее дополняли картину.
Саймон не понимал, кто это – священник, танцор или герольд, возвещающий о появлении королевской пары. Когда необычное существо топнуло блестевшей в свете ламп ногой, тролли дружно и радостно взревели. Когда прикоснулось к концам рогов, а затем подняло ладони к небу – одновременно вскрикнули и возобновили пение. Довольно долго диковинный тролль бегал и прыгал по приподнятому помосту, глубоко погрузившись в свое занятие, подобно мастеру, исполняющему торжественный ритуал. Наконец он остановился и как будто прислушался. Собравшиеся в пещере тролли замолчали, а в дверях появилось еще четыре фигуры – три тролля и одна, возвышавшаяся над ними.
Бинабика и Слудига вывели вперед, и стражи-тролли встали по обеим сторонам, приставив к спинам пленников острые концы копий. Саймон уже собрался вскочить и закричать, но широкая ладонь Эйстана опустилась на его плечо, заставив остаться на табурете.
– Успокойся, приятель. Они придут сюда. Подожди их. Мы не станем устраивать представление для этих отбросов.
Саймон заметил, что тролль и светловолосый риммер заметно похудели по сравнению с тем, какими были, когда он видел их в последний раз. Кожа на лице Слудига с кустистой бородой стала розовой и облезла, как будто он слишком много времени находился на солнце. Бинабик стал заметно бледнее, чем раньше, его когда-то смуглая кожа обрела цвет овсяной каши, а глаза, очерченные темными кругами, запали.
Они шли медленно: тролль, опустив голову, Слудик с вызовом оглядывался по сторонам, а когда увидел Саймона и Эйстана, мрачно улыбнулся. Они перешагнули через ров во внутренний круг, риммер похлопал Саймона по плечу и застонал от боли, когда один из стражей у него за спиной уколол его руку острием копья.
– Жаль, что у меня нет меча, – прошептал Слудик, потом шагнул вперед и осторожно опустился на один из табуретов.
Бинабик уселся в дальнем конце ряда. Он так и не поднял глаз на своих друзей.
– Тут будет недостаточно мечей, друг, – прошептал Эйстан. – Они маленькие, но крепкие – и ты посмотри, сколько их здесь, да проклянет их Усирис!
– Бинабик! – быстро проговорил Саймон, наклонившись к другу через Слудига. – Бинабик! Мы пришли, чтобы говорить в твою защиту!
Тролль поднял голову, и на мгновение Саймону показалось, будто он собрался что-то сказать, но глаза Бинабика оставались темными и какими-то далекими. Он едва заметно покачал головой и снова опустил глаза на пол пещеры, а Саймон почувствовал, как его охватывает ослепительная ярость. Бинабик должен был сражаться за свою жизнь, а вместо этого сидел, словно старый рим, тягловая лошадь, дожидаясь смертельного удара.
Нараставшее гудение возбужденных голосов внезапно стихло, когда в дверях появились и медленно двинулись вперед Нануика Охотница и Уамманак Пастырь, в полном церемониальном облачении из меха, резной кости и гладко отполированных камней. За ними бесшумно шла в мягких сапожках молодая женщина-тролль, в ее огромных глазах застыло холодное выражение, губы были плотно сжаты. Незнакомка села перед королевской четой, одной ступенькой ниже. Резвившийся в самом начале герольд – или кем он там являлся, Саймон так и не смог решить – засунул тонкую восковую свечу в один из маленьких светильников на стене, затем поднес ее ко рву с маслом, и оно тут же ослепительно вспыхнуло. Через мгновение дым потянулся к окутанному тенями потолку пещеры, а Саймона и его товарищей окружило кольцо пламени.
Пастырь наклонился вперед, поднял кривое копье и направил его в сторону Бинабика и Слудига. Когда он заговорил, собравшиеся в пещере тролли снова запели, но всего несколько слов, и замолчали, однако Уамманак продолжал говорить. Его жена и молодая женщина смотрели прямо перед собой. Глаза Охотницы показались Саймону пронзительно недоброжелательными. Понять отношение девушки к происходящему было труднее.
– Как странно, Саймон, – заговорил Бинабик, по-прежнему не поднимая глаз.
Голос друга показался Саймону прекрасным, как пение птиц или стук дождя по крыше. Он знал, что его рот расплылся в дурацкой улыбке, но ему было все равно.
– Мне кажется, – продолжал Бинабик скрипучим от долгого молчания голосом, – что ты и Эйстан являетесь гостями моих хозяев, и я должен превратить происходящее в понятную вам речь, поскольку здесь больше никто не говорит на наших языках.
– Мы не сможем выступить в твою защиту, если они нас не поймут, – тихо сказал Эйстан.
– Мы тебе поможем, Бинабик, – решительно заявил Саймон. – Но от твоего молчания никому не будет никакой пользы.
– Как я уже говорил, все невероятно странно, – прохрипел Бинабик. – Меня обвиняют в бесчестии, однако ради сохранения чести я должен переводить слова о своих преступлениях чужакам, поскольку они являются почетными гостями. – В уголках его губ появился намек на мимолетную улыбку. – Высокочтимый гость, убивший дракона и вмешивающийся в дела других людей, – почему-то я чувствую, что к происходящему сейчас ты приложил руку, Саймон. – Он на мгновение прищурился, потом выставил короткий толстый палец, как будто хотел прикоснуться к лицу Саймона. – У тебя появился шрам, говорящий о твоей храбрости, друг.
– Что ты сделал, Бинабик? Или что они  думают, будто ты сделал?
Улыбка маленького тролля погасла.
– Я нарушил клятву.
Нануика что-то резко сказала, Бинабик поднял голову и кивнул.
– Охотница говорит, у меня было достаточно времени, чтобы все вам объяснить. Теперь пришла пора вытащить на свет мои преступления, чтобы подвергнуть их изучению.

Когда Бинабик заговорил на вестерлинге, все стало происходить гораздо быстрее. Иногда казалось, будто он повторяет услышанное слово в слово, порой передавал длинную речь несколькими быстрыми предложениями. Хотя к нему, казалось, вернулась часть так знакомой Саймону энергии, когда он начал переводить, не вызывало сомнений, что он оказался в смертельно опасном положении.
– Бинабик, ученик Поющего, великого Укекука, ты обвиняешься в нарушении клятвы. – Уамманак Пастырь наклонился вперед и принялся нервно теребить жидкую бородку, как будто происходящее выводило его из состояния равновесия. – Ты будешь это отрицать?
После того как Бинабик закончил переводить его слова, наступило долгое молчание, потом он отвернулся от своих друзей и посмотрел на правителей Иканука.
– Нет, я не буду отрицать, – сказал он наконец. – Однако расскажу вам всю правду, если вы согласитесь ее выслушать, Самый Зоркий и Уверенный правитель.
Нануика откинулась на подушки кресла.
– Для этого еще будет время. – Она повернулась к мужу. – Он не отрицает своего преступления.
– Итак, – тяжело проговорил Уамманак. – Бинабику выносится обвинение. А ты, крухок… – он повернул круглую голову в сторону Слудига, – ты  принадлежишь к расе разбойников, с незапамятных времен нападавших и убивавших представителей нашего народа. Никто не станет отрицать то, что ты являешься риммером, поэтому обвинение в твой адрес остается неизменным.
Когда Бинабик перевел слова Пастыря, Слудиг собрался что-то сердито возразить, но Бинабик поднял руку, заставив его замолчать, и тот послушался, удивив Саймона.
– Похоже, между старыми врагами не может быть настоящего правосудия, – пробормотал северянин Саймону, и ярость на его лице сменило хмурое выражение, наполненное печалью. – Однако у некоторых троллей было меньше шансов, когда они попадали в руки к моим соплеменникам, чем у меня здесь.
– Пусть говорят те, у кого есть причины выдвинуть обвинения, – сказал Уамманак.
В пещере повисла напряженная, выжидательная тишина. Герольд выступил вперед, и его ожерелья зазвенели на ветру. С неприкрытым презрением он посмотрел на Бинабика сквозь отверстия в черепе барана, скрывавшем голову, потом поднял руку и заговорил низким суровым голосом:
– Канголик, Призывающий Духов, заявляет, что Поющий Укекук не пришел в Последний день зимы к Ледяному дому, хотя это является законом нашего народа с тех самых пор, как Седда подарила нам горы. – Бинабик переводил, и в его голосе появились такие же неприятные нотки, что и у обвинителя. – Канголик говорит, что Бинабик, ученик Поющего, также не явился к Ледяному дому.
Саймон почти ощущал потоки ненависти, соединившие его друга и тролля в маске, и понял, что между этими двоими существует вражда или давние разногласия.
– Поскольку ученик Укекука не исполнил свой долг, – продолжал Призывающий Духов, – чтобы пропеть Ритуал призыва весны, Ледяной дом так и не растаял. А раз он по-прежнему стоит на своем месте, зима не покинет Иканук. Предательство Бинабика приговорило его народ к тяжелым, холодным временам, лето не наступит, и многие его соплеменники умрут. Канголик объявляет Бинабика нарушителем клятвы.
По пещере прокатился сердитый шепот. Призывающий Духов присел на корточки еще прежде, чем Бинабик закончил переводить его слова на вестерлинг.
Нануика медленно, словно исполняя ритуал, обвела взглядом присутствующих.
– Кто-нибудь еще хочет выдвинуть обвинение против Бинабика?
Неизвестная молодая женщина, про которую Саймон почти забыл, охваченный ужасом от слов Канголика, медленно поднялась на верхней ступеньке, скромно опустила глаза и заговорила очень тихо, но ее речь заняла всего несколько мгновений.
Бинабик не сразу объяснил, что она сказала, хотя по пещере прокатился громкий взволнованный шепот. На лице Бинабика появилось выражение, которого Саймон никогда прежде не видел: полное и абсолютное горе. Бинабик не сводил с молодой женщины мрачного взгляда, как будто стал свидетелем жуткого события, должен его запомнить, а потом рассказать другим.
Когда Саймон уже решил, что Бинабик снова замолчал, на сей раз навсегда, тролль заговорил – ровным голосом, словно сообщал о старой и теперь уже не имевшей значения ране.
– Сисквинанамук, младшая дочь Нануики Охотницы и Уамманака Пастыря, также объявляет Бинабика из Минтахока виновным. И, хотя он поставил свое копье перед ее дверью, когда девять раз прошло девять дней и наступил назначенный день свадьбы, оказалось, что он уехал. Бинабик не прислал никакого известия или объяснения. Когда он вернулся в наши горы, он не пришел в дом своего народа, а вместе с крухоком и атку отправился в запретные горы Ийджарджук. Он навлек позор на Дом предков и свою бывшую невесту. Сисквинанамук считает его нарушителем клятвы.
Словно громом пораженный, Саймон не сводил глаз с несчастного лица Бинабика, монотонно переводившего слова бывшей невесты. Он собирался жениться! Все то время, что они с маленьким троллем, сражаясь, пробирались к Наглимунду, а потом шли по Белой Пустоши, Бинабика ждали дома, чтобы он исполнил свою брачную клятву. Он был помолвлен с дочерью Охотницы и Пастыря! Но ни разу даже не намекнул на это!
Саймон присмотрелся к девушке, выдвинувшей обвинение против его друга. Сисквинанамук, хотя и казалась такой же маленькой, по представлениям Саймона, как остальные ее соплеменники, на самом деле была немного выше Бинабика. Ее блестящие волосы, заплетенные в две косы, соединялись под подбородком в одну толстую косу, украшенную голубой лентой. У нее почти не было украшений, особенно в сравнении с ее поразительной матерью, Охотницей. Лоб Сисквинанамук украшал лишь один синий камень, который держался на тонком кожаном ремешке черного цвета.
Смуглые щеки Сисквинанамук раскраснелись, и, хотя ее взгляд затуманивал гнев или страх, Саймон почувствовал, что она обладает сильной волей, видел, как с вызовом сжата ее челюсть, а в глазах застыло суровое выражение – не такое холодное и безжалостное, точно острый клинок, как у ее матери, но не вызывало сомнений, что она приняла решение. На мгновение Саймон посмотрел на нее, как на женщину из своего народа – обладающую не мягкой и податливой красотой, а привлекательную и умную, чье расположение совсем не просто завоевать.
Неожиданно что-то мимолетное в чертах ее лица подсказало Саймону, что именно она стояла перед входом в пещеру Кантаки прошлой ночью и угрожала ему копьем! И он понял, что она, как и ее мать, является охотницей.
Бедный Бинабик! Завоевать привязанность Сисквинанамук наверняка было нелегко, но, похоже, ему это удалось. Однако ум и решительность, которыми наверняка так восхищался Бинабик, теперь обернулись против него.
– Я совершенно согласен с Сисквинанамук, дочерью Дома Луны, – наконец проговорил Бинабик. – То, что она вообще приняла копье недостойного ученика Поющего, стало для меня потрясением.
Сисквинанамук поджала губы, услышав его слова, словно от отвращения, но Саймону ее презрение не показалось достаточно убедительным.
– Меня переполняет величайший стыд, – продолжал Бинабик. – Девять раз девять ночей мое копье стояло перед дверью Сисквинанамук. Я не пришел, чтобы заключить брак, когда эти ночи подошли к концу. Я не знаю слов, которые могли бы исправить причиненный мной вред или хоть как-то меня оправдать. Мне пришлось сделать выбор, как часто бывает, когда мы проходим по Дороге Становления и превращаемся в мужчин и женщин. Я находился в чужой стране, а мой наставник умер. Я принял решение, и, если бы мне пришлось сделать это еще раз, с сожалением должен сказать, что поступил бы так же.
Тролли в пещере продолжали шуметь от потрясения и возмущения, когда Бинабик заканчивал переводить друзьям свою речь. Потом он снова повернулся к молодой женщине, стоявшей перед ним, и что-то сказал, очень тихо и быстро, назвав ее «Сискви» вместо полного имени. Она резко отвернулась, как будто ей было тяжело на него смотреть. Бинабик не стал переводить свои слова, лишь с печальным видом посмотрел на ее отца и мать.
– И по какому же поводу ты принял решение? – с презрением спросила Нануика. – Какой выбор сделал тебя нарушителем клятвы – тебя, сумевшего подняться значительно выше снегов, к которым ты привык, чье брачное копье выбрала та, что занимает значительно более высокое положение?
– Мой наставник Укекук дал обещание доктору Моргенесу из Хейхолта, очень мудрому человеку Эркинланда. Когда мой наставник умер, я посчитал, что должен его исполнить.
Уамманак наклонился вперед, его борода топорщилась от гнева и удивления.
– Ты посчитал, что обещание, данное тому, кто живет в нижних землях, важнее женитьбы на дочери Дома предков – важнее Призыва лета? Правы те, кто говорил, будто ты заразился безумием на толстых коленях Укекука, Бинабик! Ты отвернулся от своего народа… ради атку ?
Бинабик беспомощно потряс головой.
– Все совсем не так просто, Уамманак. Мой наставник предвидел огромную угрозу, не только для Иканука, но и для мира, расположенного ниже гор. Укекук боялся наступления зимы гораздо более страшной, чем все, что нам до сих пор довелось пережить, зимы, из-за которой Ледяной дом замерзнет на долгие и наполненные мраком тысячу лет. Моргенес, старик из Эркинланда, разделял его страхи. Из-за этой опасности данное обещание являлось исключительно важным. И поэтому – поскольку я считаю, что беспокойство моего наставника имеет под собой самые серьезные основания, – я бы снова нарушил мою клятву, не будь у меня другого выбора.
Сисквинанамук повернулась и посмотрела на Бинабика. Саймону очень хотелось увидеть, что выражение ее лица смягчилось, но ее губы были по-прежнему поджаты и превратились в горестную тонкую линию. Нануика ударила ладонью по основанию своего копья.
– Абсолютно бессмысленный довод! – вскричала она. – Совершенно! Если бы я боялась снега на высотных перевалах, следовало бы мне оставаться в своей пещере и обречь моих детей на голод? Твои слова говорят о том, что наш народ и горный дом, который тебя вырастил и воспитал, не имеют ни малейшего значения. Ты хуже пьяницы, тот, по крайней мере, твердит: «Я не должен пить», но снова и снова возвращается к своей дурной привычке. Ты  же стоишь тут перед нами, наглый, точно вор, залезший в чужие седельные сумки, и заявляешь: «Я поступлю так снова. Моя клятва для меня пустой звук». – Она в ярости потрясла копьем, а заполнившие пещеру тролли принялись дружно выражать свое согласие с Охотницей. – Тебя следует немедленно казнить. Если твое безумие заразит остальных уже до того, как уйдет одно поколение, в наших пустых пещерах будет разгуливать ветер.
Бинабик еще не закончил переводить глухим голосом ее последние слова, когда Саймон, которого трясло от ярости, вскочил на ноги. Шрам, выжженный у него на щеке, отчаянно болел и пульсировал, и каждое мгновение возвращало воспоминание о том, как Бинабик, вцепившийся в спину дракона, готовый сражаться с ним в одиночку, крикнул ему, чтобы он бежал, спасая свою жизнь.
– Нет! – гневно выкрикнул Саймон, удивив даже Эйстана и Слудига, которые потрясенно слушали странный разговор троллей. – Нет! – Саймон оперся о табурет, голова у него отчаянно кружилась, а Бинабик послушно повернулся к своим правителям и невесте и начал им объяснять слова рыжего жителя нижних земель.
– Вы не понимаете, что происходит, – заговорил Саймон, – или того, что совершил Бинабик. Здесь, в горах, остальной мир кажется очень далеким – но угроза действительно  существует, она может добраться и до вас. Я когда-то жил в замке, и мне представлялось, будто зло – это нечто такое, о чем болтают священники, но даже и они не особо верят в его существование. Теперь я совершенно точно знаю, что ошибался. Опасности окружают нас со всех сторон и с каждым днем становятся все сильнее! Разве вы не понимаете? Бинабика и меня зло преследовало в огромном лесу и снегах, что находятся ниже ваших гор. Оно пришло за нами даже к драконьей горе!
Саймон на мгновение замолчал, у него продолжала кружиться голова, он тяжело дышал. Ему казалось, будто он держит в руках нечто скользкое и извивающееся, которое пытается выскользнуть из его пальцев.
«Что я могу им сказать? Наверное, я кажусь им безумцем. Бинабик говорил то же самое, что и я, но они уставились на меня, будто я лаю, как собака! Они убьют Бинабика, а виноват буду я!»
Саймон тихонько застонал и предпринял новую попытку донести до правителей Иканука свои разбегавшиеся мысли.
– Нам всем угрожает опасность. Ужасная опасность наступает с севера – я хочу сказать, нет, мы сейчас находимся на севере… – он опустил голову и на мгновение задумался. – К северу и западу отсюда находится огромная ледяная гора. Там живет Король Бурь… но он не живой. Его зовут Инелуки. Вы о нем слышали? Инелуки. Это страшное, невероятное существо!
Он наклонился вперед, едва не потеряв равновесие, и, вытаращив глаза, посмотрел на встревоженные лица Пастыря, Охотницы и их дочери Сисквинанамук.
– Он ужасен, – повторил Саймон, глядя в темные глаза девушки-тролля.
«Бинабик назвал ее Сискви, – подумал он. – Наверное, он ее любил…»
Ему показалось, что какая-то сила вцепилась в его сознание и принялась его трясти, так гончая хватает крысу. Неожиданно он начал падать вперед и вниз, в длинную, вращавшуюся шахту. Темные глаза Сисквинанамук стали невероятно глубокими и огромными, а потом изменились. Через мгновение она пропала, с ней ее родители, друзья Саймона, сам Чидсик Аб Лингит. Но глаза остались, превратившись в другой серьезный взгляд, медленно заполнявший все поле его зрения. Эти карие глаза принадлежали девочке из его народа, той самой, что приходила к нему в снах… и наконец Саймон ее узнал.
«Лелет, – подумал он. – Девочка, оставшаяся в лесном доме, потому что ее раны были слишком серьезными. Девочка, которую мы отдали на попечение…»
Саймон,  – произнесла она, и ее голос диковинным эхом прокатился в его сознании, – это моя последняя возможность. Мой дом скоро будет разрушен, и мне придется бежать в лес – но сначала я должна кое-что тебе сказать .
Саймон никогда не слышал голоса Лелет, но ему казалось, что пронзительные интонации вполне подходят ребенку ее возраста, – однако что-то в нем было не так: слишком серьезный, слишком четкий и наполненный осознанием себя. Скорость речи и фразеология больше подходили взрослой женщине, вроде…
Джелой?  – спросил Саймон, и, хотя у него не возникло ощущения, что он произнес это вслух, он услышал, как его собственный голос эхом промчался по какому-то пустому месту.
Да. У меня почти не осталось времени. Я бы не смогла с тобой связаться, но малышка Лелет наделена некоторыми способностями… она подобна горящему зеркалу, в которое я направляю свою волю. Она очень странный ребенок, Саймон .
Действительно, практически лишенное выражения лицо девочки, произносившей слова, каким-то образом казалось не таким, как у других детей, смертных. Было что-то диковинное в глазах Лелет, смотревших на него и одновременно сквозь и за него, как будто сам он был подобен дымке.
Где ты ?
В своем доме, но это ненадолго. Моя защита разрушена, озеро наполняют темные существа. Я приняла решение бежать и не противостоять сейчас урагану, чтобы сражаться потом, когда наступит подходящее время. Вот что я должна тебе сказать: Наглимунд пал. Элиас одержал победу – но настоящим победителем является Он, тот, о ком мы оба знаем, темное существо с севера. Однако Джошуа жив .
Саймон почувствовал, как внутри у него растет ледяной ком страха.
А Мириамель? 
Та, что называла себя Марией, а также Малахией? Я знаю только, что она покинула Наглимунд: но больше глаза и уши друзей не смогли мне рассказать. И еще: ты должен запомнить мои слова и подумать над ними, поскольку Бинабик из Иканука от меня закрылся. Тебе следует отправиться к Скале Прощания. Это единственное безопасное место в грядущей буре – по крайней мере, так будет некоторое время. Иди к Скале Прощания. 
Что? Где она находится?  – Наглимунд пал? Саймон почувствовал, как отчаяние наполняет его сердце. В таком случае все действительно потеряно. – Где эта скала, Джелой? 
Неожиданно, точно удар гигантской руки, без предупреждения на него налетела черная волна, лицо девочки исчезло, оставив после себя только серую пустоту. В голове Саймона прозвучали прощальные слова Джелой:
Это единственное безопасное место… Беги!.. Буря приближается… 

Серая пелена рассеялась, точно волны отлива, покидающие берег.
Саймон обнаружил, что не сводит глаз с мерцавшего, прозрачного желтого света в канавке с ярко горевшим маслом. Он стоял на коленях в пещере Чидсик Аб Лингита. Рядом застыло напуганное лицо Эйстана.
– Какие демоны на тебя напали, парень? – спросил стражник, поддерживая тяжелую голову Саймона и помогая ему сесть на табурет.
Саймон чувствовал себя так, словно его тело состояло из тряпок и зеленых веточек.
– Джелой сказала… она сказала, буря… и Скала Прощания. Мы должны идти к Скале Прощ… – Саймон не договорил, поднял голову и увидел, что Бинабик стоит на коленях возле помоста. – Что Бинабик делает? – спросил он.
– Ждет решения, – мрачно ответил Эйстан. – Когда ты упал, он сказал, что больше не будет сражаться. Что-то долго говорил королеве, а теперь ждет…
– Но это неправильно! – Саймон попытался встать, но у него подогнулись колени, в голове гудело, будто кто-то стучал по железному котелку молотом. – Так… неправильно.
– Такова воля Бога, – с несчастным видом пробормотал Эйстан.
Уамманак закончил шепотом советоваться с женой, повернулся к Бинабику, стоявшему на коленях, что-то сказал на гортанном языке кануков, и собравшиеся в пещере тролли дружно застонали. Пастырь поднес руки к лицу, медленно закрыв ими глаза ритуальным жестом. Охотница торжественно повторила его движение. Саймон почувствовал, как внутри у него все похолодело, и это было тяжелее и безнадежнее зимней стужи. Он уже не сомневался, что его другу вынесли смертный приговор.

Глава 4. Чашка ароматного чая

Солнце пробивалось сквозь распухшие тучи, беззвучно заливая светом большой отряд всадников и вооруженных солдат, шагавших по Главному ряду в сторону Хейхолта. Яркие цвета знамен приглушали неровные тени, цокот копыт терялся в грязи разъезженной дороги, и казалось, будто храбрая армия бесшумно двигается по дну океана. Многие солдаты шли, опустив глаза, другие выглядывали из теней шлемов, словно боялись, что их кто-то узнает.
Впрочем, не у всех вид был удручающим. Граф Фенгболд, которому в ближайшее время предстояло стать герцогом, скакал во главе отряда под черно-зеленым, украшенным драконом знаменем Элиаса, а также своим собственным серебряным соколом. Длинные черные волосы Фенгболда, которые удерживала только алая лента, повязанная на лбу, спадали на спину. Он улыбался, размахивая в воздухе кулаком в латной перчатке, и его приветствовали несколько сотен зевак, выстроившихся вдоль дороги.
Сразу за ним ехал Гутвульф из Утаниата, который изо всех сил старался не хмуриться. Он также обладал титулом «граф» – и, предположительно, расположением короля, – но не сомневался, что осада Наглимунда все изменила.
Гутвульф всегда знал, что наступит день, когда его старый товарищ Элиас станет королем, а он непременно будет рядом. И вот теперь Элиас король, но все остальное складывалось совсем не так, как он представлял. Только тупой юнец Фенгболд либо слишком глуп, чтобы это заметить… либо чересчур амбициозен, и ему все равно.
Перед началом осады Гутвульф коротко подстриг седеющие волосы, и сейчас шлем свободно болтался на голове. И, хотя он по-прежнему оставался сильным и здоровым мужчиной в самом расцвете лет, иногда ему казалось, будто он усыхает внутри доспехов, становясь все меньше и меньше.
«Неужели я единственный, кому с каждым днем все больше становится не по себе? – спрашивал он себя. – Может быть, я стал слишком мягким и похожим на женщину после стольких мирных лет?»
Но это не может быть правдой. Да, во время осады две недели назад сердце отчаянно колотилось у него в груди, но причиной был восторг сражения, а не страх. Он смеялся, когда его атаковали враги, мастерским ударом длинного меча сломал спину одному из них и принимал ответные выпады, уверенно сидя в седле и управляя своим скакуном так же, как и двадцать лет назад, – даже лучше. Нет, он вовсе не стал мягкотелым, во всяком случае, не в этом смысле.
Гутвульф также знал, что не его единственного преследует растущее беспокойство. Хотя вдоль дороги собралась приветствовавшая их толпа, большинство были городскими бандитами и пьяницами. На самом деле слишком много окон, выходивших на Главный ряд Эрчестера, закрывали ставни, а из темных щелей других выглядывали горожане, которые не пожелали выйти из домов, чтобы отдать должное королю.
Гутвульф повернул голову в поисках Элиаса, и ему стало не по себе, когда он обнаружил, что на него пристально смотрят возбужденные зеленые глаза короля, и почти против собственной воли кивнул. Элиас сдержанно кивнул в ответ и с мрачным видом окинул взглядом жителей Эрчестера, вышедших его приветствовать. Элиас, которого мучила какая-то непонятная, но не слишком серьезная болезнь, покинул затянутый тентом фургон и пересел на черного скакуна всего в фарлонге или около того от городских ворот. И тем не менее он прекрасно держался в седле, скрывая от посторонних глаз недомогание. Король заметно похудел в последнее время, и теперь твердая линия его челюсти стала особенно заметна. Если не считать невероятной бледности – не особенно заметной в пятнистом свете близившегося вечера, как иногда случалось – и отстраненного сияния глаз, Элиас выглядел стройным и сильным, как и полагается королю, с победой возвращающемуся после успешной осады.
Гутвульф бросил мимолетный взгляд на серый меч с двойной гардой, висевший в ножнах у короля на боку. Проклятая штука! Как же он хотел, чтобы Элиас швырнул мерзкий клинок в глубокий колодец. Гутвульф совершенно точно знал, что с ним что-то не так. Кое-кто в толпе также почувствовал неприятные эманации меча, но только Гутвульф, который достаточно часто оказывался рядом со Скорбью, мог распознать истинный источник их беспокойства.
Впрочем, не только меч вызывал у жителей Эрчестера тревогу. Так же, как король, бодро ехавший верхом на лошади вечером, превращался в больную развалину в своем фургоне днем, успешную осаду Наглимунда нельзя было считать славной победой над его братом– узурпатором. Гутвульф знал, что даже находившиеся далеко от поля сражений горожане Эрчестера и Хейхолта пришли сюда, чтобы услышать про странную, жуткую судьбу замка и людей Джошуа. Но даже если и нет, лица, на которых читалось легкое отвращение, и склоненные головы солдат вместо победоносного ликования армии без слов говорили о том, что все совсем не так, как должно быть.
Это было больше, чем стыд, и больше обычного уныния – для него так же, как и для солдат. Они испытали страх и не могли его скрыть. Неужели король сошел с ума? Неужели навлек на их головы настоящее зло? Граф знал, что Бог не боится сражения или пролитой в небольших количествах крови, – такими чернилами написаны его намерения, так сказал один философ. Но, да проклянет их Усирис, это совсем другое дело, разве нет?
Он снова искоса посмотрел на короля и почувствовал, как внутри у него все сжимается. Элиас внимательно слушал своего советника, одетого в красное Прайрата. Безволосая голова священника болталась возле уха короля, точно покрытое кожей яйцо.
Гутвульф раздумывал о том, не следует ли убить Прайрата, но решил, что так будет только хуже, все равно что прикончить хозяина гончих, которые ждут команды возле горла жертвы. Возможно, Прайрат остался единственным, кто в состоянии контролировать короля, – если только, как часто думал граф Утаниата, сам священник, который всюду сует свой нос, не ведет Элиаса к погибели. Кто же может это знать, будь они все прокляты? Кто знает?
Возможно, в ответ на какие-то слова Прайрата Элиас обнажил зубы в улыбке и посмотрел на небольшую толпу зевак. Гутвульф видел, что у короля лицо совсем не счастливого человека.

– Я очень зол, и мое терпение подходит к концу от такой неблагодарности.
Король уселся на Трон из костей дракона, который прежде занимал его отец Джон.
– Ваш монарх возвращается с войны, одержав грандиозную победу, а его встречает только горстка отбросов. – Элиас поджал губы и принялся буравить взглядом отца Хелфсина, тщедушного священника, который также являлся канцлером огромного Хейхолта. Хелфсин опустился на колени у ног короля, выставив вперед лысую макушку, словно жалкий и не слишком надежный щит. – Почему меня не встречали мои подданные?
– Но это не так, милорд, – дрожащим голосом возразил канцлер. – Разве я не встречал вас у ворот Нирулаг со всем вашим двором, остававшимся в замке? Мы счастливы, что ваше величество вернулись домой в добром здравии и восхищены вашей победой на севере!
– Мне не показалось, что мои жалкие подданные из Эрчестера счастливы или испытывают восхищение. – Элиас потянулся к чаше, и Прайрат, который всегда был начеку, протянул ему ее, стараясь не пролить темную жидкость. Король сделал большой глоток и поморщился от горечи. – Гутвульф, ты считаешь, королевские подданные продемонстрировали мне надлежащую преданность?
Граф сделал глубокий вдох и только потом медленно заговорил:
– Возможно, они… до них дошли слухи…
– Слухи? Какие? Разве мы не разрушили крепость моего брата-предателя в Наглимунде?
– Разумеется, мой король. – Гутвульф почувствовал, что ступил на тонкий лед. Элиас не сводил с него зеленых, точно морские волны, глаз, в которых застыло бессмысленное любопытство. Как у совы. – Разумеется, – повторил граф, – но наши… союзники… они таковы, что вызывают множество разговоров.
Элиас нахмурился, словно его по-настоящему озадачили слова Гутвульфа, и повернулся к Прайрату.
– Мы обрели могущественных друзей, разве не так, Прайрат?
Священник ласково ему кивнул.
– Очень могущественных, ваше величество.
– И они выполнили нашу волю, верно? Они ведь сделали то, что мы хотели?
– Они точно исполнили вашу волю, король Элиас. – Прайрат бросил мимолетный взгляд на Гутвульфа.
– Хорошо. – Элиас с довольным видом повернулся и снова посмотрел на Хелфсина. – Король отправился на войну, разбил своих врагов и вернулся, заключив союз с королевством более древним, чем давно исчезнувшая империя Наббана. – Его голос опасно задрожал. – Так почему же мои подданные поджали хвосты, как собаки, которых отходили дубиной?
– Они неотесанные крестьяне, сир, – сказал Хелфсин, на носу которого повисла капля пота.
– Я уверен, что кто-то здесь решил устроить проблемы во время моего отсутствия, – заявил Элиас, старательно и пугающе выговаривая слова. – Я хочу знать, кто распространяет про нас сказки. Ты меня слышал, Хелфсин? Я должен выяснить, кто думает, будто он лучше Верховного короля понимает, что хорошо для Светлого Арда. Иди и возвращайся с ответом на мои вопросы. – Он сердито потянул себя за щеку. – Думаю, кое-кому из проклятых, прячущихся в своих домах аристократов пора познакомиться с виселицей. Им необходимо напомнить, кто правит этими землями.
Капля пота наконец упала с носа Хелфсина на плитку пола. Канцлер принялся энергично кивать, и еще несколько капель присоединилось к первой, их оказалось на удивление много в такой прохладный день.
– Конечно, милорд. Так хорошо, просто замечательно, что вы к нам вернулись.
Хелфсин слегка приподнялся, снова поклонился, потом повернулся и быстро вышел из тронного зала.
Грохот закрывшейся огромной двери эхом прокатился среди потолочных балок и плотно висевших знамен. Элиас снова откинулся на широкую клетку из пожелтевших костей и принялся тереть глаза тыльной стороной ладоней сильных рук.
– Гутвульф, подойди, – приглушенным голосом приказал Элиас.
Граф Утаниата шагнул вперед, едва справляясь со странным и почти непреодолимым желанием бежать отсюда как можно дальше. Прайрат, чье гладкое, точно мрамор, лицо, которое ничего не выражало, навис над локтем короля.
В тот момент, когда Гутвульф подошел к Трону из костей дракона, Элиас уронил руки на колени. Из-за темных кругов под глазами казалось, будто они погрузились в глубину черепа. На короткое мгновение у графа возникло ощущение, будто король смотрит на него из какой-то черной дыры, ловушки, в которую он угодил.
– Ты должен защитить меня от предательства, Гутвульф. – В напряженном голосе Элиаса прозвучали сильные нотки, и на миг графу показалось, что перед ним его прежний товарищ, воин, с которым он побывал не в одном сражении и не в одной таверне, такой, каким он его помнил, и потому слова короля причинили ему особую боль. – Фенгболд и Годвиг, да и все остальные, – они идиоты, – заявил Элиас. – Хелфсин трусливый заяц. Ты единственный в целом мире, кому я могу доверять, – естественно, кроме Прайрата. И единственный, кто целиком и полностью мне верен.
Король снова откинулся на спинку кресла и, сжав зубы, закрыл глаза руками, словно испытывал страшную боль. Граф посмотрел на Прайрата, но красный священник только покачал головой и отвернулся, чтобы снова наполнить чашу Элиаса.
Когда Гутвульф открыл дверь зала и вышел в залитый светом коридор, он почувствовал, будто на сердце ему лег тяжелый камень, и начал медленно обдумывать то, что казалось ему невозможным.

Мириамель отшатнулась, выдернула руку из цепких пальцев графа Стриве, неожиданно сделала шаг назад и упала на стул, который ей подставил мужчина в маске, изображавшей череп. Мгновение она просто сидела, чувствуя, что оказалась в ловушке.
– Как вы узнали, что это я? – наконец спросила она. – Что я приеду сюда?
Граф хохотнул и костлявым пальцем постучал по маске лисы, которую снял.
– Сильные полагаются на сильных, – заявил он. – А недостаточно сильным следует быть быстрыми и умными.
– Вы не ответили на мой вопрос.
– Да? – Стриве приподнял бровь и повернулся к своему помощнику в маске с черепом. – Можешь идти, Ленти. Подожди со своими людьми снаружи.
– Там дождь, – печально проговорил Ленти, качая головой с белым, как кость, лицом и глазами, подобными черным дырам.
– Тогда подожди наверху, болван! – брюзгливо заявил граф. – Когда ты мне понадобишься, я позвоню в колокольчик.
Ленти изобразил поклон, бросил взгляд на Мириамель и вышел.
– Да уж. – Стриве вздохнул. – Иногда он ведет себя, как ребенок. Однако делает то, что ему говорят. А это гораздо больше, чем я могу сказать про многих из тех, кто мне служит. – Граф подтолкнул графин с вином в сторону брата Кадраха, который с подозрительным видом фыркнул, явно не зная, как поступить. – О боги, пей уже, – рявкнул граф. – Неужели ты думаешь, что я потратил столько усилий, чтобы протащить тебя через весь Ансис Пелиппе, а потом решил отравить в одной из своих резиденций? Если бы я хотел тебя прикончить, ты бы валялся лицом вниз в гавани еще до того, как добрался бы до конца трапа.
– Ваши слова нисколько не успокоили меня , – сказала Мириамель, которая начала чувствовать себя немного увереннее, – и я очень  сердита. Если у вас благородные намерения, граф, в таком случае, почему нас доставили сюда под угрозой ножей?
– Ленти сказал вам, что у него есть нож? – спросил Стриве.
– Вне всякого сомнения, так он и сказал, – язвительно ответила Мириамель. – Вы намекаете на то, что ножа у него не было?
Старик рассмеялся.
– Благословенная Элизия, конечно, у него есть нож! Несколько дюжин, самых разных форм и размеров, некоторые заточены с обеих сторон, другие имеют двойное лезвие – у Ленти ножей больше, чем у вас зубов. – Стриве снова хохотнул. – Просто я постоянно говорю ему, чтобы он их не показывал всем подряд. В городе его называют Ленти Ави Стетто. – Стриве на мгновение перестал смеяться и слегка засопел.
Мириамель повернулась к Кадраху, рассчитывая на объяснение, но монах был поглощен кубком с вином графа, видимо, решив, что оно не опасно для его жизни.
– А что… Ави Стетто… означает? – наконец спросила она.
– На пердруинском языке это значит «У меня есть нож». – Стриве с любовью в глазах покачал головой. – И он умеет пользоваться своими игрушками, можете не сомневаться…
– Как же все-таки  вы про нас узнали? – спросил Кадрах, вытирая губы тыльной стороной ладони.
– И что вы собираетесь с нами сделать? – добавила Мириамель.
– Что касается первого вопроса, – начал Стриве, – как я уже говорил, у слабых свои способы существования. Мой Пердруин не из тех стран, чья сила заставляет других дрожать от страха, поэтому у нас очень хорошие шпионы. Каждый порт Светлого Арда является открытым рынком сведений, а самые лучшие брокеры принадлежат мне. Я знал, что вы покинули Наглимунд, еще прежде, чем вы добрались до реки Гринвейд; с тех пор мои люди отслеживали ваш путь. – Он взял красный фрукт из миски, стоявшей на столе, и дрожащими пальцами принялся его чистить. – Что до второго вопроса, – продолжал он, – должен заметить, что он очень  хороший.
Граф изо всех сил сражался с жесткой шкуркой, и Мириамель, неожиданно пожалев старика, протянула руку и мягко забрала у него фрукт.
– Давайте я вам помогу, – сказала она.
– Спасибо, дорогая, – удивленно приподняв бровь, проговорил Стриве. – Вы очень добры. Итак, к вопросу, что я намерен с вами делать. Должен признаться, когда я впервые получил сообщение о вашем… временном отсутствии в замке… я подумал, что очень многие с удовольствием заплатят за известие о вашем местонахождении. Затем, позже, когда я узнал, что вы намерены в Ансис Пелиппе сесть на другой корабль, я сообразил, что те, кого заинтересуют новости о вас, с радостью отдадут даже больше за саму принцессу. Например, ваш отец или дядя.
Охваченная яростью Мириамель бросила недочищенный фрукт в миску.
– Вы хотите продать меня моим врагам?
– Ну-ну, дорогуша, – успокоительно проговорил граф, – кто такое сказал? И кого вы называете врагами? Своего отца короля? Или любящего дядю Джошуа? Ведь речь вовсе не идет о том, что мы намерены отдать вас работорговцам из Наскаду за несколько медяков. Кроме того, этот вариант в любом случае больше невозможен, – поспешно добавил он.
– В каком смысле?
– В том смысле, что я не собираюсь вас никому продавать, – ответил Стриве. – Прошу, не волнуйтесь по этому поводу.
Мириамель снова взяла фрукт, и теперь уже у нее  дрожали руки.
– Что с нами будет?
– Возможно, граф запрет нас в своем глубоком и темном винном погребе – чтобы защитить, – сказал Кадрах, с любовью поглядывая на полупустой графин. Он был совершенно и великолепно пьян. – Какая ужасная  судьба!
Мириамель с отвращением от него отвернулась.
– Итак? – спросила она Стриве.
Старик взял скользкий фрукт из ее рук и осторожно надкусил.
– Скажите-ка мне вот что, вы намереваетесь попасть в Наббан? – спросил он.
Мириамель медлила с ответом, не зная, как поступить.
– Да, – сказала она наконец. – Я хочу попасть в Наббан.
– Зачем?
– А с какой стати я должна вам говорить? Вы не причинили нам вреда, но пока еще и не доказали, что вы наш друг.
Стриве посмотрел на нее, и на его губах медленно появилась улыбка, хотя покрасневшие глаза оставались жесткими.
– О, мне нравятся молодые женщины, которые знают то, что знают, – заявил он. – Светлый Ард переполняют сентиментальность и неточное понимание самых разных вещей – разумеется, это никакой не грех, но глупая чувствительность временами заставляет ангелов стонать от отчаяния. Однако вы, Мириамель, даже когда были ребенком, производили впечатление человека, которого ждет славное будущее. – Он забрал у Кадраха графин и наполнил свой кубок. Монах смешно проследил за ним взглядом, точно собака, у которой отобрали кость.
– Я сказал, что никто не станет вас продавать, – продолжал граф Стриве. – На самом деле не совсем так… нет, нет, не нужно хмуриться, госпожа! Послушайте сначала, что я хочу вам сказать. У меня есть… друг, думаю, вы бы так его назвали, хотя мы с ним не слишком близки. Он религиозный человек, но также вращается и в других кругах – лучший друг, о каком я только мог мечтать, поскольку он обладает огромными знаниями и серьезным влиянием. Есть только одна проблема: он человек незыблемых моральных устоев. Однако он множество раз помогал мне и Пердруину, и, прямо говоря, я должен ему далеко не одну услугу. На самом деле не только я знал о том, что вы покинули Наглимунд, моему набожному другу также стало об этом известно из его собственных источников…
– И ему тоже? – Мириамель повернулась к Кадраху и сердито спросила: – Ты отправил гонца сообщить новость?
– Ни одно словечко не слетело с моих губ, миледи, – не слишком внятно ответил монах.
Интересно, ей только так кажется или Кадрах не настолько пьян, насколько делает вид?
– Прошу вас, принцесса. – Стриве поднял дрожащую руку. – Как я уже говорил, мой друг очень влиятельный человек. Его шпионская сеть, хотя и меньше моей, такова, что даже у меня вызывает удивление. Итак, вот что я хочу сказать: когда мой друг прислал мне весточку – у каждого из нас есть обученные птицы, которые доставляют письма, – он рассказал мне о вас. Впрочем, я уже и сам все знал. Однако мои планы на ваш счет были ему неизвестны – те самые, что я сообщил вам чуть раньше.
– Вы имеете в виду – меня продать.
Стриве смущенно закашлялся, и на мгновение кашель стал настоящим. Отдышавшись, он заговорил снова.
– А поскольку, как я уже сказал, я большой должник моего друга, когда он попросил меня помешать вам добраться до Наббана, у меня не было выбора…
– О чем  он вас попросил? – Мириамель ушам своим не верила, неужели в ее дела постоянно будут вмешиваться другие люди?
– Он не хочет, чтобы вы попали в Наббан. Сейчас неподходящее время.
– Неподходящее время? Кто он такой и какое право…
– Он? Хороший человек, один из немногих, к которым можно применить это слово. Сам я не слишком таких люблю. Он сообщил мне, что сейчас «правильно» означает спасение вашей жизни. Или по меньшей мере свободы.
Принцесса почувствовала, что волосы прилипли к ее лбу. В комнате было тепло и влажно, а раздражавший ее непонятный старик снова улыбался, счастливый, как ребенок, научившийся новому фокусу.
– Вы намерены держать меня здесь, – медленно проговорила она. – Вы собираетесь посадить меня в заключение и так сохранить мою свободу?
Граф Стриве потянулся куда-то вбок и дернул за темную веревку, почти невидимую на фоне потрепанного гобелена. Где-то во дворце, наверху, едва слышно прозвучал колокольчик.
– Боюсь, вы правы, моя дорогая, – сказал он. – Я должен держать вас у себя до тех пор, пока мой друг не отдаст мне другой приказ. Долг есть долг, а услуги должны быть возвращены. – У двери снаружи послышался топот сапог. – Это все ради вашего блага, принцесса, хотя, возможно, сейчас вы не понимаете…
– А вот об этом судить мне, – сердито заявила Мириамель. – Как вы могли? Разве вы не знаете, что приближается война? Я намеревалась сообщить герцогу Леобардису важные известия.
Она должна была добраться до герцога и убедить его встать на сторону Джошуа. Иначе ее отец уничтожит Наглимунд, и его безумию не будет конца.
Граф фыркнул.
– О, дитя мое, лошади путешествуют гораздо, намного медленнее птиц – даже тех, что несут дурные вести. Видите ли, Леобардис со своей армией отправился на север почти месяц назад. Если бы вы не старались быстро и незаметно пройти через города Эрнистира и поговорили с несколькими людьми, вы бы об этом знали.
Когда потрясенная Мириамель без сил откинулась на спинку стула, граф громко постучал костяшками пальцев по столу. Дверь распахнулась, в комнату вошли Ленти и двое его подручных, так и оставшиеся в прежних костюмах. Впрочем, Ленти избавился от маски смерти, и его мрачные глаза смотрели с лица, более розового, но не намного более живого, чем то, которое он снял.
– Позаботься об их удобствах, – сказал Стриве. – Затем запри за собой дверь и возвращайся сюда, поможешь мне с носилками.
Когда Кадраха, у которого безвольно болталась голова, подняли со стула, Мириамель возмущенно повернулась к графу.
– Как вы можете? – задыхаясь, крикнула она. – Я всегда вспоминала вас с любовью – вас и ваш предательский сад!
– О, сад, – повторил за ней Стриве. – Да, вы ведь хотели бы еще раз там побывать, верно? Не сердитесь, принцесса. Мы с вами еще поговорим – я должен многое вам сказать. Я счастлив видеть вас снова. Подумать только, робкая, бледная Илисса родила такое яростное дитя!
Когда Ленти и его подручные вывели их под дождь, Мириамель бросила последний взгляд на Стриве, который качал седой головой.

Их привели в высокий дом, заполненный пыльными гобеленами и скрипучими стульями. Замок Стриве, примостившийся на уступе Ста-Мирор, был пустым, если не считать горстки молчаливых слуг и нескольких нервного вида посыльных, которые, подобно горностаям, пробирались туда и обратно в дыру в ограде.
Мириамель получила собственную комнату, наверное, когда-то очень, очень давно она была уютной, но сейчас на выцветших гобеленах едва проступали смутные призраки людей и мест, а соломенный матрас оказался таким сухим и хрупким, что она всю ночь слышала его шепот.
Каждое утро ей помогала одеваться женщина с грубыми чертами лица, которая мимолетно улыбалась и почти не разговаривала. Кадраха держали в каком-то другом месте, и ей целыми днями было не с кем поговорить и нечем заняться, разве что читать книгу Эйдона с такими выцветшими иллюстрациями, что от животных остались лишь очертания, словно их вырезали из хрусталя.
С того самого мгновения, как ее привели в дом Стриве, Мириамель строила планы побега, но, несмотря на то, что, казалось, будто пыльный замок давно не используется, сбежать из разваливавшейся резиденции графа Стриве было труднее, чем из самой глубокой и мрачной темницы Хейхолта. Дверь, ведущая в коридор и крыло, в котором держали Мириамель, всегда оставалась надежно запертой, комнаты вдоль коридора также закрыты. Женщину, которая ее одевала, и других слуг приводил, а потом уводил широкоплечий солдат с суровым лицом. Из всех возможных путем к спасению являлась открытая дверь в другом конце коридора, она вела в окруженный высокими стенами сад Стриве, где Мириамель проводила большую часть дней.
Сад оказался меньше, чем она помнила, но это не удивительно, ведь она была совсем маленькой, когда видела его в прошлый раз. И еще он будто постарел, словно цветы и другие растения немного устали.
Клумбы с красными и желтыми розами шли вдоль всего периметра сада, но их постепенно забивали ползучие растения с красивыми кроваво-красными цветами в форме колокольчиков, чей приторный аромат смешивался с мириадами других сладких, печальных запахов. Аквилегия покрывала стены и опутывала дверные проемы, и ее остроконечные цветы, словно звезды, сиявшие мягким светом, раскрашивали ночь. Тут и там среди веток деревьев и цветущего кустарника мелькали еще более невероятные краски – хвосты птиц с Южных островов, с глазами цвета оникса и пронзительными голосами.
Сверху сад был открыт небу, и в свой первый день Мириамель попыталась забраться на стену, но быстро поняла, что на гладком камне не за что ухватиться, а хрупкие ползучие растения не выдержат ее вес. Как будто в напоминание близости свободы, крошечные птички с гор частенько по спирали спускались вниз сквозь небесное окошко и перепрыгивали с ветки на ветку, пока что-нибудь не пугало их, и тогда они снова взмывали в воздух. Иногда с далекого моря прилетали чайки, старательно чистили перья и расхаживали перед более яркими обитателями сада, не спуская вороватых глаз с крошек еды Мириамель. Но, несмотря на то, что небо, по которому бежали облака, было совсем близко, островные птицы с яркими перьями оставались в тенях на деревьях, сердито возмущаясь пронзительными голосами.
Иногда по вечерам Стриве присоединялся к Мириамель в саду, его приносил мрачный Ленти и усаживал в кресло с высокой спинкой, укутав бесполезные ноги графа узорчатым покрывалом. Мириамель, чувствовавшая себя несчастной у него в плену, специально почти не реагировала, когда он пытался развлечь ее забавными историями, матросскими сплетнями или слухами из порта. Но с другой стороны, она ловила себя на том, что не испытывает ненависти к старику.
Когда Мириамель поняла, что ей не удастся сбежать, а проходящие дни притупили горечь положения, она неожиданно обнаружила, что получает удовольствие, сидя в саду, когда день постепенно переходит в вечер. В конце каждого дня, когда небо у нее над головой из голубого постепенно обретало цвет олова, а потом становилось черным, и в канделябрах загорались свечи, Мириамель чинила порванную во время путешествия на юг одежду, а когда ночные птицы принимались осторожно выводить свои первые трели, пила чай из душицы и делала вид, что не слушает истории старого графа. Когда солнце садилось, Мириамель надевала свой плащ для верховой езды. Ювен выдался необычно прохладным, и даже в закрытом со всех сторон саду ночи были студеными.

Когда Мириамель провела в замке Стриве около недели, он пришел и принес печальную весть о том, что ее дядя Леобардис погиб в сражении у стен Наглимунда. Старший сын герцога Бенигарис – кузен, которого она никогда особо не любила, – вернулся, чтобы править Наббаном, сидя на троне в Санцеллан Маистревисе, как прекрасно понимала Мириамель, с помощью своей матери Нессаланты, еще одной родственницы, не входившей в число ее фаворитов. Новость ее сильно огорчила – Леобардис был добрым человеком, кроме того, его смерть означала, что Наббан покинул поле сражения, оставив Джошуа без союзников.
Через три дня вечером в первый день тьягариса Стриве налил ей чашку чая собственной дрожащей рукой и сообщил, что Наглимунд пал. Ходили слухи, что там была настоящая бойня и почти никому не удалось спастись. Он обнимал ее своими высохшими, точно ветки, руками, пока она плакала.

* * *

Свет постепенно гас, и заплаты неба, проступавшие сквозь темную вышивку из листьев, обрели нездоровый цвет синяков.
Деорнот споткнулся о корень, который не увидел в темноте, и Санфугол с Изорном упали на землю рядом с ним. Падая, Изорн выпустил руку арфиста, и тот немного прокатился вперед и со стоном остановился. Повязка у него на икре, сделанная из тонких полосок ткани, оторванных от нижней юбки одной из дам, окрасилась свежей кровью.
– Бедняжка, – проговорила Воршева, которая, прихрамывая, подошла к нему.
Она присела на корточки, расправив юбку порванного в нескольких местах платья, и взяла Санфугола за руку. Но наполненный болью взгляд арфиста был обращен на ветки у него над головой.
– Милорд, нам нужно остановиться, – сказал Деорнот. – Становится слишком темно, и уже ничего не видно под ногами.
Джошуа медленно к нему повернулся, волосы принца растрепались, на лице застыла тревога.
– Мы должны идти дальше, пока совсем не стемнеет, Деорнот. Для нас драгоценно каждое мгновение света.
Деорнот сглотнул, он испытывал почти физическую боль, когда ему приходилось возражать своему господину.
– Мы должны  найти надежное место для ночлега, мой принц. После полного наступления темноты это будет сделать намного труднее. Кроме того, раненым будет угрожать еще более серьезная опасность, если мы продолжим путь.
Джошуа отсутствующим взглядом посмотрел вниз на Санфугола. Деорноту совсем не нравились перемены, которые он видел в своем принце. Джошуа всегда был спокойным, и многие считали его странным, однако он всегда оставался решительным лидером – даже в последние жуткие недели перед падением Наглимунда. Сейчас же казалось, будто он совсем не хочет ничего делать, как в мелочах, так и в крупных вопросах.
– Ладно, – сказал Джошуа наконец. – Мы остановимся, если ты считаешь, что нам следует так поступить, Деорнот.
– Прошу меня простить, но не могли бы мы пройти немного по этому… ущелью? – спросил отец Стрэнгъярд. – Это всего несколько лишних шагов, а мне кажется, что разбить лагерь на дне будет безопаснее, правда ведь? – Он выжидательно посмотрел на Джошуа, но принц только крякнул в ответ. Тогда архивариус повернулся к Деорноту. – А ты как думаешь?
Деорнот окинул взглядом потрепанный отряд и увидел белые испуганные глаза на грязных лицах.
– Это хорошая идея, мы так и сделаем, – сказал он.

Они разожгли крошечный костер в наспех вырытой яме и окружили его камнями – скорее, для тепла, чем чего-то другого. Они бы с радостью развели огонь побольше, чтобы согреться – с наступлением ночи воздух в лесу становился пронзительно холодным, – но не могли рисковать. Да и в любом случае, еды у них не было. Они слишком спешили, чтобы отвлекаться на охоту.
Отец Стрэнгъярд и герцогиня Гутрун вместе промыли рану Санфугола и наложили свежую повязку. Стрела с черно-белым опереньем, сбившая арфиста с ног, похоже, задела кость, и, несмотря на осторожные усилия ее извлечь, часть наконечника осталась в теле. Когда Санфугол мог говорить, он жаловался, что почти не чувствует ног; сейчас он забылся беспокойным поверхностным сном. Воршева стояла рядом и печально на него смотрела. Она демонстративно избегала Джошуа, но его это не слишком волновало.
Деорнот безмолвно проклинал свой тонкий плащ.
«Если бы только я знал, что нам придется идти по открытому лесу, – жаловался он самому себе, – я бы надел свой плащ для верховой езды, с меховым капюшоном». Он мрачно улыбнулся своим мыслям и неожиданно громко рассмеялся, издав короткий, похожий на лай смешок, который привлек внимание Эйнскалдира.
– Ты чего веселишься? – нахмурившись, спросил риммер, который правил свой ручной топор о маленький точильный камень.
Он поднял его, проверил лезвие мозолистым пальцем и снова положил на камень.
– Да так, ничего особенного. Просто я подумал о том, какими мы были глупцами – как плохо подготовились к осаде.
– Пустая трата времени переживать из-за того, что уже случилось, – проворчал Эйнскалдир, не отводя взгляда от топора, который он поднес к красному пламени. – Сражайся и живи, сражайся и умри, Бог заберет всех нас.
– Я не о том. – Деорнот замолчал и задумался. Мимолетная мысль превратилась в нечто большее, и неожиданно он испугался, что потеряет ее. – Нас приперли к стенке и разбили, – медленно проговорил он, – изгнали, вынудив бежать. С тех пор, как мы покинули Наглимунд, прошло три дня, и все это время за нами гонятся преследователи, и мы не провели ни одного мгновения без страха.
– А чего нам бояться? – ворчливо спросил Эйнскалдир, дергая свою темную бороду. – Если они нас поймают, то убьют. Есть вещи похуже, чем смерть.
– Вот именно! – сказал Деорнот, сердце которого отчаянно колотилось в груди. – И я о том же! – Он наклонился, сообразив, что говорит слишком громко, почти кричит. Эйнскалдир перестал точить топор и уставился на него. – Вот это меня и удивляет. Почему они нас не убили?
Эйнскалдир взглянул на него и мрачно проговорил:
– Они пытались.
– Нет. – На Деорнота неожиданно снизошла уверенность. – Копатели… буккены, как их называет твой народ… вот они действительно пытались.  А норны – нет.
– Ты спятил, эркинландер, – с отвращением заявил Эйнскалдир.
Деорнот не стал ему отвечать, а пополз вокруг костра в сторону Джошуа.
– Мой принц, мне нужно с вами поговорить.
Джошуа не ответил, он снова погрузился в настроение, которое, видимо, унесло его далеко от этого места. Он сидел и смотрел на Тайгера. Старый шут спал, прислонившись спиной к стволу дерева, лысая голова опустилась на грудь. Деорнот не видел ничего интересного в том, как спал старик, поэтому встал между принцем и объектом его наблюдений. Лицо Джошуа было почти не различимо, но света крошечного костра хватило, чтобы Деорнот увидел, что принц приподнял бровь в легком удивлении.
– Что такое, Деорнот?
– Мой принц, вы нужны вашим людям. Почему вы стали таким странным?
– Моих людей осталось совсем мало, разве нет?
– Но они по-прежнему ваши люди – и сейчас, когда опасность так велика, они особенно в вас нуждаются.
Деорнот услышал, как Джошуа вздохнул, словно от удивления, или собрался ответить что-то резкое, но, когда он заговорил, его голос прозвучал ровно и спокойно:
– Для нас наступили тяжелые времена, Деорнот. И все люди переживают их по-разному. Ты об этом хотел со мной поговорить?
– Не только, милорд. – Деорнот подобрался к нему поближе и сел на расстоянии вытянутой руки от принца. – Чего хотят норны, Джошуа?
Джошуа печально рассмеялся.
– Мне казалось, это очевидно. Они хотят нас прикончить.
– В таком случае, почему они этого еще не сделали?
На мгновение между ними повисла тишина.
– Что ты имеешь в виду?
– Ровно то, что сказал. Почему они нас не убили? У них было много возможностей.
– Мы бежим от них вот уже…
Деорнот, отбросив церемонии, схватил принца за руку и мимолетно подумал, как тот исхудал.
– Милорд, неужели вы думаете, что норны – миньоны Короля Бурь, уничтожившие Наглимунд, – не смогли бы поймать дюжину голодных и раненых мужчин и женщин?
Он почувствовал, что рука Джошуа напряглась.
– А это означает…
– Я не знаю что! – Деорнот выпустил руку принца, поднял с земли веточку и принялся пальцами сдирать с нее кору. – Но я не могу поверить, что они не расправились бы с нами, если бы хотели.
– Усирис на Дереве! – выдохнул Джошуа. – Я стыжусь того, что тебе пришлось взять на себя ответственность, которая на самом деле принадлежит мне, Деорнот. Ты прав. В этом нет смысла.
– Возможно, есть что-то важнее нашей смерти, – задумчиво проговорил Деорнот. – Если бы они хотели нас убить, почему они нас не окружили? Если ходячий мертвец сумел незаметно к нам подобраться, разве это не по силам норнам?
Джошуа на миг задумался.
– Возможно, они боятся нас.  – И снова принц замолчал. – Созови всех, – сказал он наконец. – Это слишком важно, чтобы оставаться только между тобой и мной.
Когда все собрались возле маленького костра, Деорнот окинул их взглядом и покачал головой. Джошуа, он сам, Эйнскалдир, Изорн, Тайгер, еще не проснувшийся окончательно, и герцогиня Гутрун; Стрэнгъярд искал место, чтобы сесть, Воршева присматривала за Санфуголом – вот и весь их отряд. Их осталось всего девять человек. Два дня назад они похоронили Хелмфеста и юную горничную. Гамволд, немолодой стражник с седыми усами, умер, свалившись в пропасть во время атаки, в которой был ранен Санфугол. Они не смогли достать тело Гамволда, не говоря уже о том, чтобы похоронить, и неохотно оставили его на уступе открытой гряды, отдав на растерзание ветру и дождю.
«Нас осталось всего девять, – подумал он. – Джошуа прав. Это действительно совсем маленькое королевство».
Принц закончил объяснение, и заговорил Стрэнгъярд, голос которого звучал неуверенно:
– Мне совсем не хочется произносить это вслух, – начал он, – но… но, возможно, они просто так развлекаются… ну, как кошка с загнанной в угол крысой.
– Какая жуткая идея! – проговорила Гутрун. – Впрочем, они же язычники, так что все возможно.
– Они больше, чем просто язычники, герцогиня, – сказал Джошуа, – они бессмертны. Многие из них родились еще во времена, предшествовавшие тем, когда Усирис Эйдон прогуливался среди холмов Наббана.
– Они тоже умирают, – сказал Эйнскалдир. – Я знаю.
– Но они ужасные существа, – содрогнувшись всем своим могучим телом, сказал Изорн. – Теперь я знаю, что именно они пришли с севера, когда нас держали в плену в Элвритсхолле. У них даже тени холодные, точно ветер Халхейма, страны смерти.
– Подожди, – перебил его Джошуа. – Изорн, ты мне кое-что напомнил. Ты как-то говорил, что, когда вы были пленниками, некоторых из ваших людей пытали.
– Да, и я никогда этого не забуду.
– Кто их пытал?
– Черные риммеры, те, что живут в тени Стормспайка. Они были союзниками Скали из Кальдскрика – хотя, мне кажется, я уже говорил вам, принц Джошуа, что люди Скали не получили того, что им обещали. В конце они находились в таком же смертельном ужасе, что и мы.
– Но вас пытали Черные риммеры? А норны?
На широком лице Изорна на мгновение появилось задумчивое выражение.
– Нет… – медленно ответил он. – Не думаю, что норны имели к этому отношение. Они были всего лишь темными тенями в плащах с капюшонами, входившими и выходившими из Элвритсхолла. Казалось, они вообще ни на что не обращали внимания – впрочем, мы не часто их видели, и я был этому рад.
– Итак, – подвел итог Джошуа, – складывается впечатление, что норнов пытки не интересуют.
– Складывается впечатление, что пытки их просто не волнуют, – прорычал Эйнскалдир. – А Наглимунд показал, что они нас не жалуют.
– И тем не менее я думаю, они не станут преследовать нас в лесу Альдхорт ради развлечения. – Принц задумчиво нахмурился. – Мне трудно представить, почему они нас боятся, учитывая, в каком плачевном состоянии мы находимся. Чего еще они могут хотеть?
– Посадить нас в клетки, – проворчал Тайгер, потирая болевшие ноги. Целый день в лесу дался ему тяжелее остальных, если не считать Санфугола. – Чтобы заставить плясать.
– Помолчи, старик, – прорычал Эйнскалдир.
– Прекрати ему приказывать, – возмутился Изорн и наградил Эйнскалдира суровым взглядом, что было довольно трудно почти в кромешной темноте.
– Я думаю, Тайгер прав, – заговорил Стрэнгъярд, как обычно тихим извиняющимся голосом.
– В каком смысле? – спросил Джошуа.
Архивариус откашлялся.
– Мне показалось, что в его словах есть определенный смысл, – начал он. – Конечно, не то что они хотят, чтобы мы для них плясали. – Он попытался улыбнуться. – А про клетки. Возможно, они намерены захватить нас в плен.
– Я думаю, Стрэнгъярд попал в самую точку! – взволнованно вскричал Деорнот. – Они не убили нас потому, что хотят заполучить живыми.
– Или некоторых  из нас, – осторожно проговорил Джошуа. – Возможно, именно по этой причине они использовали труп бедняги копейщика – чтобы он пробрался к нам, а затем утащил кого-то или даже нескольких человек.
– Нет. – Возбуждение Деорнота неожиданно растаяло. – В таком случае, почему они не окружили нас, когда у них была возможность? Я уже задавал себе этот вопрос, но у меня так и нет на него ответа.
– Если так, – заговорила герцогиня Гутрун, – я их точно не интересую. Проку от меня немного даже мне самой. Они охотятся на принца Джошуа. – Она сотворила знак Дерева у себя на груди.
– Конечно, – сказал Изорн, обняв мать за плечи могучей рукой. – Элиас отправил их с приказом захватить Джошуа. И он хочет получить вас живым, милорд.
– Может быть, – сказал Джошуа, которому явно стало не по себе. – Тогда почему они обстреливают нас из луков? – Он показал на лежавшего на земле Санфугола, Воршева поила арфиста, придерживая его голову. – Ведь они могут нечаянно убить того, кто им нужен, теперь, когда мы сбежали.
Ни у кого не нашлось ответа на его вопрос, и, охваченные тревогой, они долго сидели, прислушиваясь к звукам сырой ночи.
– Подождите минутку, – заговорил Деорнот. – Мы сами себя запутали. Когда они на нас напали?
– Рано утром после той ночи, когда молодой копейщик появился у нашего костра, – ответил Изорн.
– Кто-нибудь пострадал?
– Нет, – ненадолго задумавшись, сказал Изорн. – Нам повезло, что мы сумели сбежать. Их стрелы, которых было много, чудом никого не достали.
– Одна из них сбила мою шляпу! – сердито проворчал Тайгер. – Мою лучшую шляпу! И теперь она пропала!
– Жаль, что не твоя голова, – рявкнул Эйнскалдир.
– Но ведь все знают, что норны прекрасно стреляют из луков, – продолжал Деорнот, не обращая внимания на риммера и старого шута. – А когда они попали в кого-то еще?
– Вчера, – качая головой, ответил Изорн. – Тебе бы следовало это помнить. Гамволд мертв, Санфугол серьезно ранен.
– Но Гамволда не застрелили! 
Все одновременно повернулись и посмотрели на Джошуа. В голосе принца появилась неожиданная сила, от которой по спине Деорнота пробежал холодок.
– Гамволд упал, – сказал Джошуа. – Все убитые члены нашего отряда погибли в сражении с копателями, кроме Гамволда. Деорнот прав! Норны преследуют нас три дня – целых три дня, – они множество раз в нас стреляли, но попали только в Санфугола.
Принц встал, и его лицо оказалось в тени, остальные слышали, как он принялся расхаживать взад и вперед.
– Но почему? Почему тогда они рискнули и выпустили стрелу? Мы делали что-то такое, что их испугало? Делаем нечто… – он замолчал. – Или идем…
– Вы о чем, принц Джошуа? – спросил Изорн.
– Мы поворачиваем на восток, в сторону сердца леса.
– Точно! – сказал Деорнот, который задумался о прошедших трех днях. – Мы двигались на юг с тех пор, как спустились со Стайла, убежав из Наглимунда. И в первый раз попытались свернуть на восток, в сторону более глубокой части леса. А потом, когда был ранен арфист и погиб Гамволд, мы вернулись назад, вниз по склону и продолжили идти на юг вдоль границы Альдхорта.
– Они ведут нас в нужном им направлении, – медленно проговорил Джошуа. – Точно безмозглых животных.
– И это потому, что мы попытались сделать что-то, вызвавшее у них беспокойство, – заметил Деорнот. – Они пытаются помешать нам идти на восток…
– И мы до сих пор не знаем почему, – сказал Изорн. – Они ведут нас к плену?
– Скорее, чтобы с нами расправиться, – заявил Эйнскалдир. – Просто хотят прикончить нас у себя дома. Устроить пир, пригласить гостей.
Джошуа по-настоящему улыбался, когда снова сел к костру, и в свете пламени сверкнули его зубы.
– Я решил отклонить их приглашение, – сказал он.

За час или два до рассвета отец Стрэнгъярд подобрался к Деорноту и похлопал его по плечу. Деорнот слышал, как он полз в темноте, но все равно вздрогнул от его прикосновения.
– Это всего лишь я, сэр Деорнот, – поспешно проговорил Стрэнгъярд. – Моя очередь стоять на страже.
– Нет необходимости. Мне все равно не удастся заснуть.
– Ну, тогда, может быть, мы могли бы… вместе постоять на страже. Если мои разговоры не будут вас раздражать.
Деорнот мысленно улыбнулся.
– Нисколько, святой отец. И вам нет необходимости называть меня «сэр». Приятно провести спокойно час или около того – в последнее время нам не часто выпадали такие мгновения.
– Думаю, хорошо, что я не буду тут один, – сказал Стрэнгъярд. – Знаете, зрение у меня уже не такое хорошее – в моем единственном глазу. – Он смущенно рассмеялся. – Нет ничего страшнее, чем видеть, как слова в моих любимых книгах с каждым днем становятся все неразборчивее.
– Нет ничего страшнее? – мягко переспросил его Деорнот.
– Ничего, – твердо заявил Стрэнгъярд. – О, не скажу, конечно, что я ничего другого не боюсь, но, например, смерть – мой Господин заберет меня, когда посчитает, что пришло мое время. А вот провести последние годы в темноте, не в силах видеть написанные слова, которые были моим делом на земле… – архивариус смущенно замолчал. – Извините, Деорнот, я болтаю глупости. Просто такой это час ночи. Дома, в Наглимунде, я часто просыпаюсь перед тем, как взойдет солнце… – Монах не договорил, и они сидели молча, размышляя о том, что произошло с местом, где они жили.
– Когда мы будем в безопасности, Стрэнгъярд, – неожиданно заговорил Деорнот, – если вы не сможете читать, я буду к вам приходить и делать это за вас. Глаза и ум у меня не такие, конечно, как ваши, но я упрям, точно голодная лошадь, и постепенно стану лучше. Я буду вам читать.
Архивариус вздохнул и затих.
– Вы исключительно добры, – проговорил он через мгновение. – У вас будут гораздо более важные занятия, когда мы окажемся в безопасности, и Джошуа займет трон Светлого Арда, – дела значительно серьезнее, чем чтение книг старому книжному червю.
– Нет, нет, я так не думаю.
Они некоторое время молчали, слушая, как шумит ветер.
– Значит, мы… направимся сегодня на восток? – спросил Стрэнгъярд.
– Да, и я думаю, норнам наш план не понравится. Я боюсь, что еще кто-то из нас будет убит или ранен. Но мы должны ухватиться за свою судьбу обеими руками. Слава богу, принц Джошуа это понимает.
Стрэнгъярд вздохнул.
– Знаете, я тут подумал… Я чувствую себя довольно глупо, когда произношу это, но… – он не договорил и замолчал.
– Что?
– Возможно, они хотят захватить не принца Джошуа. Возможно, им нужен… я.
– Отец Стрэнгъярд! – удивленно прошептал Деорнот. – И почему вы так думаете?
Священник смущенно потряс головой.
– Знаю, звучит глупо, но я должен сказать. Видите ли, именно я изучал манускрипт Моргенеса, в котором говорится про Три Великих меча, – и он сейчас со мной. – Стрэнгъярд похлопал по карману своего просторного одеяния. – Мы вместе с Ярнаугой искали и изучали, пытаясь понять, где находится меч Фингила по имени Миннеяр. Теперь, когда он мертв… мне совсем не хочется выставлять себя важным человеком, но… – он вытащил какой-то маленький, едва различимый в темноте предмет, висевший на цепочке у него на шее. – Он дал мне свой Свиток, знак Ордена, и, возможно, это сделало меня опасным для всех остальных членов нашего отряда. Может быть, если я сдамся, они оставят вас в покое.
Деорнот рассмеялся.
– Если они хотят заполучить вас живым, святой отец, тогда нам повезло, что вы с нами, иначе нас уже давно распотрошили бы, точно голубей. Даже не думайте о том, чтобы уйти.
– Если вы так считаете, Деорнот… – неуверенно пролепетал Стрэнгъярд.
– Да, я так считаю. Не говоря уже о том, что мы нуждаемся в ваших мозгах больше, чем во всем остальном, что у нас есть, – кроме самого принца.
Архивариус смущенно улыбнулся.
– Вы очень добры.
– Разумеется, если мы хотим пережить этот день, нам потребуются не только мозги, – добавил Деорнот. – Нам бы еще очень пригодилась удача.

Посидев еще немного с архивариусом, Деорнот решил поискать место поудобнее, чтобы поспать часок до наступления рассвета. Он ткнул в бок Стрэнгъярда, голова которого опустилась на грудь.
– Я оставлю вас на страже, святой отец.
– М-м-м?.. О! Да, сэр Деорнот. – Священник принялся энергично кивать, демонстрируя, что готов приступить к страже. – Конечно. Идите поспите немного.
– Солнце скоро встанет, святой отец.
– Вы правы. – Стрэнгъярд улыбнулся.
Деорнот прошел всего несколько дюжин шагов и устроился на ровном участке земли, спрятавшись за деревом. Пронзительный ветер носился по лесному полу, как будто охотился за теплыми телами. Деорнот плотно завернулся в плащ и попытался устроиться поудобнее. Он никак не мог согреться и в конце концов решил, что вряд ли сумеет уснуть, и, тихонько ворча, чтобы не разбудить тех, кто спал неподалеку, поднялся на ноги, пристегнул ремень с мечом на пояс и направился обратно к тому месту, где Стрэнгъярд нес вахту.
– Это я, святой отец, – прошептал он, выйдя из-за деревьев на маленькую полянку.
И удивленно остановился. На него смотрело невероятно белое лицо с черными прищуренными глазами. Стрэнгъярд не шевелился в руках одетого в черное чужака, спал или потерял сознание. Острие ножа, точно шип огромной черной розы, касалось открытой шеи священника.
Когда Деорнот бросился вперед, он увидел еще две бледные ночные тени с глазами-щелочками и назвал их древним именем.
– Белые Лисы , – крикнул он. – Норны! На нас напали! 
С оглушительным ревом он ударил белокожее существо и обхватил его руками. Они упали, архивариус вместе с ними, и на мгновение Деорнот запутался в переплетении рук и ног. Он почувствовал, как Лис, руки которого наполняла скользкая сила, схватил его лицо и потянул подбородок вверх, стараясь открыть шею. Деорнот выбросил вперед кулак, тот наткнулся на что-то жесткое, словно кость, и в ответ раздался шипящий вопль боли. Деорнот уже слышал грохот и крики среди деревьев вокруг и мимолетно подумал, что это может означать – появление новых врагов, или его товарищи наконец проснулись.
«Меч, – подумал он. – Где мой меч?»
Но меч застрял в ножнах, которые запутались в ремне. Ему вдруг показалось, что луна загорелась ослепительным сиянием, перед ним снова возникло белое лицо: губы растянуты, зубы оскалены, точно у тонущей дворняжки. Глаза, уставившиеся на него, были холодными и нечеловеческими, словно морские камни. Деорнот принялся искать кинжал, а норн тем временем схватил его за горло одной рукой, другая, подобная бледному пятну, начала подниматься вверх.
«У него нож! – У Деорнота возникло удивительное ощущение, будто он оказался на широкой реке и его тащит за собой медленное, спокойное течение, но в то же мгновение в голове у него, словно обезумевшие мухи, начали носиться панические мысли. – Будь я проклят, я забыл про нож».
Он смотрел еще одно бесконечное мгновение на норна, стоявшего перед ним, – тонкие, принадлежавшие другому миру черты, белую паутину волос на лбу, едва различимые губы, плотно прижатые к красным деснам. А потом Деорнот дернулся головой вперед и ударил лбом в мертвенно-бледное лицо. Не успев почувствовать боль от соприкосновения с ним, он снова бросился в атаку. Внутри у него распустилась огромная тень, крики и ночной ветер превратились в приглушенное гудение, а луну окутал липкий мрак.
Когда Деорнот снова смог думать, он увидел Эйнскалдира. Риммер, казалось, плыл к нему, точно ветряная мельница размахивая руками, а его топор превратился в сверкающее пятно. Рот Эйнскалдира был открыт, словно он что-то кричал, но Деорнот не слышал ни единого слова. Джошуа бежал сразу за ним, и они атаковали еще одну пару похожих на тени фигур. Мечи поднимались и опускались, их окутывало сияние, они разрубали мрак на полосы отраженного лунного света. Деорнот отчаянно хотел подняться и помочь им, но его придавила к земле страшная тяжесть, какой-то аморфный груз, от которого он не мог избавиться. Он принялся с ним сражаться, пытаясь понять, куда подевалась его сила, потом груз, наконец, свалился с него, и на Деорнота набросился ледяной ветер.
Джошуа и Эйнскалдир по-прежнему двигались перед ним, и их лица в синей темноте ночи напоминали диковинные маски. Из тени леса начали появляться новые двуногие существа, но Деорнот не мог определить – враги это или друзья. Ему казалось, что ему отказывает зрение, что-то попало в глаза, и он чувствовал жжение. Он провел руками по лицу и обнаружил, что оно стало липким и влажным, а когда поднес пальцы к свету, увидел, что они почернели от крови.

* * *

Длинный сырой тоннель шел вниз внутри склона горы. Узкая, освещенная факелами лестница с пятьюстами заросшими мхом древними ступенями, извиваясь, вела вниз в самое сердце Ста-Мирор, из большого дома графа Стриве к крошечному, скрытому от посторонних глаз доку. Мириамель догадалась, что этот тоннель стал спасением для многих аристократов прошлого, вынужденных бежать, когда крестьяне становились неожиданно воинственными или выступали против прав привилегированных жителей страны.
После тяжелого спуска, от которого у них заболели ноги, под бдительными взглядами Ленти и еще одного слуги с суровым лицом Мириамель и Кадрах оказались на каменной площадке под скальной аркой, а перед ними, словно потрепанный ковер, раскинулись серые воды гавани. Внизу покачивалась на воде маленькая гребная лодочка.
Через несколько мгновений на другой извилистой горной тропе появился граф Стриве в резном паланкине с занавешенными окнами, который несли четверо дюжих мужчин в матросской одежде. Чтобы защититься от ночного тумана, граф надел толстый плащ и шарф, и Мириамель подумала, что в тусклом свете последних часов ночи он кажется совсем древним.
– Итак, – сказал он и помахал носильщикам, чтобы поставили паланкин на каменную платформу, – наше время вместе подошло к концу. – Он грустно улыбнулся. – Я прощаюсь с вами с глубоким сожалением – в не меньшей степени из-за того, что одержавший победу в Наглимунде ваш обожаемый отец Элиас готов очень много заплатить за ваше благополучное возвращение к нему. – Он покачал головой и закашлялся. – Однако я человек чести, а невыполненное обязательство подобно не получившему отпущения грехов призраку. Передайте привет моему другу, когда с ним встретитесь.
– Вы так и не назвали имени «вашего друга», того, кому вы нас отдаете, – сердито сказала Мириамель.
Стриве отмахнулся от ее вопроса.
– Если он захочет, чтобы вы узнали его настоящее имя, он сам его назовет.
– И вы собираетесь отправить нас в Наббан по открытому морю в этой крошечной isgbahta – в рыбачьей лодке? 
– Это совсем недалеко, едва ли больше броска камня, – сказал граф. – К тому же вас будут сопровождать Ленти и Алеспо, чтобы защитить от килп и прочих опасностей. – Он показал дрожащей рукой на двух слуг. Ленти мрачно что-то жевал. – Неужели вы подумали, что я отпущу вас одних? – Стриве улыбнулся. – В таком случае разве я мог бы быть уверен, что вы благополучно доберетесь до моего друга и мой долг будет оплачен. 
Он махнул слугам, чтобы те подняли паланкин, а Мириамель и Кадраха повели к маленькой лодочке и усадили рядом на носу, где они с трудом поместились. 
– Прошу вас, не думайте обо мне плохо, Мириамель и Падрейк, – крикнул Стриве, когда слуги начали подниматься по скользким ступеням, с трудом справляясь со своей ношей. – Моему маленькому острову приходится поддерживать очень хрупкое равновесие. И порой методами, которые кажутся жестокими. – С этими словами Стриве задвинул занавеску на окне. 
Слуга, которого Стриве назвал Алеспо, развязал веревку, и Ленти, взявшись за свое весло, оттолкнул деревянную лодочку от причала. Когда свет фонарей начал медленно удаляться, Мириамель почувствовала, как у нее замирает сердце. Они направлялись в Наббан, но там для нее не осталось никаких надежд. Кадрах, ее единственный союзник, с тех пор, как они снова встретились, по большей части мрачно молчал. Как граф его назвал? Где она уже слышала это имя? А теперь и ее отправили к неизвестному другу Стриве, и она стала пешкой в каком-то странном деловом соглашении графа. И все, от местных аристократов до самых жалких крестьян, казалось, знали о ее делах больше нее самой. Что еще плохого может с ней произойти? 
Мириамель тяжело вздохнула, охваченная печалью и чувством безысходности. Сидевший напротив нее Ленти тут же напрягся. 
– Даже не пытайся, – прорычал он. – У меня есть нож. 

Глава 5. Дом Поющего

Саймон хлопнул рукой по холодной каменной стене пещеры и испытал диковинное удовлетворение от боли.
– Истекающий кровью Усирис! – выругался он. – Усирис, истекающий кровью на Дереве!
Он поднял руку, собираясь снова врезать стене, но вместо этого уронил ее и яростно вцепился ногтями в штанину.
– Успокойся, парень, – сказал Эйстан. – Мы ничего не могли сделать.
– Я не дам им его убить! – Саймон повернулся к Эйстану, и на лице у него появилось умоляющее выражение. – Джелой сказала, что мы должны идти к Скале Прощания. Но я даже не знаю, где она находится!
Эйстан с грустным видом покачал головой.
– И вообще, что за скала такая. Я перестал тебя понимать с тех пор, как ты повалился на пол и ударился головой сегодня днем. Ты несешь какую-то околесицу. А что до тролля и риммера… что мы можем сделать?
– Я не знаю! – выкрикнул Саймон и коснулся рукой, которая еще ныла от боли, стены. Снаружи жалобно стонал ветер. – Освободить их, – сказал он наконец. – Мы можем освободить обоих, Бинабика и Слудига.
Слезы, которые он едва сдерживал все это время, вдруг исчезли, и неожиданно он почувствовал себя совершенно спокойным и очень сильным.
Эйстан собрался ему ответить, но решил промолчать, взглянув на дрожащие кулаки юноши и яркий шрам на щеке.
– Как? – спокойно спросил он. – Мы вдвоем против целой горы?
– Должен же быть какой-то способ! – яростно выкрикнул Саймон.
– Единственную веревку тролли забрали вместе с рюкзаком Бинабика. Они сидят в глубокой яме, а вокруг куча стражи.
Саймон довольно долго молчал, потом повернулся, соскользнул вниз по стене и, оттолкнув в сторону коврик из овечьей шкуры, чтобы почувствовать под собой холодный, безжалостный камень, уселся на полу пещеры.
– Мы не можем допустить, чтобы они умерли. Не можем. Бинабик сказал, что их сбросят с высокой скалы. Как тролли могут быть такими… демонами?!
Эйстан присел на корточки и принялся ножом ворошить угли в очаге.
– Я никогда не понимал язычников и им подобных, – сказал бородатый солдат. – Мне это не дано, наверное. Почему они посадили их в тюрьму, а нас оставили на свободе, да еще не забрали оружие?
– Потому что у нас нет веревки, – с горечью ответил Саймон, и его передернуло – он, наконец, начал чувствовать холод. – Кроме того, даже если мы убьем тех, кто их охраняет, что нам это даст? Тролли просто сбросят нас со скалы вместе с нашими друзьями, и никто не отнесет Шип Джошуа. – Он задумался. – Может быть, нам удастся украсть веревку?
– В темноте да еще в незнакомом месте? – с сомнением проговорил Эйстан. – Мы только разбудим стражников и получим копье в бок.
– Проклятье и грехи наши! Мы должны что-то  сделать, Эйстан! Неужели мы такие трусы? Не можем же мы просто стоять и смотреть, как убивают Бинабика и Слудига. – Резкий порыв ветра вцепился в клапан палатки, и Саймон обхватил себя руками. – В самом крайнем случае я отрублю этому их Пастырю его маленькую голову. А потом пусть убивают и меня, мне плевать.
Эйстан грустно улыбнулся.
– Эй, парень, глупости ты говоришь. Сам же сказал, что кто-то должен отнести черный меч принцу Джошуа. – Он показал на завернутый в ткань Шип, лежавший у стены пещеры. – Если этого не сделать, получится, что Этельбирн и Гриммрик погибли зазря. Стыд и страшный позор. Слишком много надежд, пусть и хлипких, на него положено. – Эйстан фыркнул. – И вообще, неужели ты думаешь, что они пощадят одного из нас, если другой прикончит их короля? Из-за тебя они и со мной разберутся, – он снова поворошил угли ножом. – Вот что я тебе скажу, парень, ты еще совсем зеленый и не понимаешь, как устроен мир. Тебе не пришлось побывать на войне, как мне, ты не видел того, что видел я. Разве у меня на глазах не умирали мои товарищи с тех самых пор, как мы ушли из Наглимунда? Добрый Бог откладывает свой суд и все такое до Дня Подведения итогов. А до тех пор мы сами за себя отвечаем. – Он в возбуждении наклонился вперед. – Каждый должен стараться изо всех сил, но поступать правильно удается совсем не всегда, Саймон…
Он неожиданно замолчал и посмотрел на вход. Увидев удивление на лице солдата, Саймон резко обернулся. В пещеру кто-то вошел.
– Девчонка троллей, – тихонько прошептал Эйстан, как будто опасался, что она испугается и сбежит, точно олень.
Глаза Сисквинанамук были широко раскрыты от страха, но в твердой линии челюсти Саймон заметил решимость. Он подумал, что она, скорее, готова сражаться, чем бежать.
– Пришла позлорадствовать? – сердито спросил он.
Сисквинанамук не сводила с него жесткого взгляда.
– Помогите мне, – сказала она наконец.
– Элизия, Матерь Божия, – вскричал Эйстан. – Она умеет говорить!
Девушка отшатнулась от громкого крика Эйстана, но не отступила. Саймон встал перед ней на колени, но и так он был все равно выше бывшей невесты Бинабика.
– Ты можешь  разговаривать на нашем языке?
Она мгновение смотрела на него, словно вопрос ее озадачил, а затем сотворила какой-то знак скрещенными пальцами.
– Немного, – ответила она. – Немного говорить. Бинабик учит.
– Я мог бы и догадаться, – сказал Саймон. – Бинабик пытался набить мою  голову самыми разными вещами с тех самых пор, как мы встретились.
Эйстан фыркнул. Саймон махнул рукой, приглашая Сисквинанамук войти. Она шагнула от входа в пещеру и уселась рядом с ним, прислонившись спиной к стене. Снежный змей, рельефно вырезанный на камне, оказался прямо у нее над головой, точно нимб святого.
– Почему мы должны тебе помогать? – спросил Саймон. – И что ты хочешь, чтобы мы сделали?
Она непонимающе на него смотрела, и Саймон медленно повторил свой вопрос.
– Помочь Бинбиникгабенику, – ответила она наконец. – Помогите мне, помогите Бинабику.
– Помочь Бинабику, – удивленно прошипел Эйстан. – Ничего себе, это ведь из-за тебя у него проблемы!
– Как? – спросил Саймон. – Как помочь Бинабику?
– Уходить, – ответила Сисквинанамук. – Бинабик уходить из Минтахока. – Она засунула руку под толстую куртку, сшитую из шкур, и на мгновение Саймон решил, что это какой-то обман, – может быть, она поняла достаточно из того, о чем они говорили, и знает, что речь шла о спасении Бинабика? Но когда ее маленькая рука появилась снова, в ней был моток тонкой серой веревки. – Помочь Бинабику, – повторила она. – Вы помочь, я помочь.
– Милосердный Эйдон, – только и смог сказать Саймон.

Они быстро собрали свои вещи и засунули их в рюкзаки, не слишком заботясь о порядке. Когда они закончили и надели меховые плащи, Саймон отправился в угол комнаты, где лежал черный меч Шип, на который, как верно сказал Эйстан, возлагались огромные надежды, бесплодные, а возможно, и нет. В тусклом свете огня он казался всего лишь углублением в форме меча на меховой подстилке. Саймон коснулся холодной поверхности пальцами, вспоминая то необыкновенное чувство, что он испытал, когда поднял меч и выставил перед мчавшимся на него Игьярдуком. На мгновение ему показалось, что Шип стал теплым под его рукой.
Кто-то прикоснулся к его плечу, и он поднял голову.
– Нет. Не убивать, – сказала Сисквинанамук и, нахмурившись, показала на меч, а потом мягко потянула его за руку. Саймон обхватил ладонью обмотанную веревкой рукоять и попытался поднять меч, но он оказался слишком тяжелым для одной руки. С трудом выпрямившись, он повернулся к девушке-троллю.
– Я беру его не затем, чтобы кого-то убить. Этот меч – причина, по которой мы пришли на драконью гору. Не убивать.
Она несколько мгновений на него смотрела, потом кивнула.
– Давай я его понесу, парень, – предложил Эйстан. – Я отдохнул.
Саймон собрался было ему возразить, но потом молча отдал меч. Он не казался легче в могучих руках солдата, впрочем, тяжелее тоже. Эйстан поднял руку с мечом над головой и осторожно засунул его в пару толстых ремней на своем рюкзаке.
«Я же знаю, что это не мой меч, – напомнил себе Саймон. – И Эйстан прав, что забрал его у меня, я слишком слаб. – Он почувствовал, что мысли у него разбегаются. – Шип никому не принадлежит. Когда-то им владел сэр Камарис, но он мертв. Такое ощущение, будто у меча собственная душа…»
Если Шип хочет покинуть эту проклятую Богом гору, он должен спуститься вниз вместе с ними.
Они погасили огонь и молча вышли наружу. От холодного ночного воздуха голова Саймона начала пульсировать, и он остановился около входа.
– Эйстан, – прошептал он, – обещай мне кое-что.
– Что, дружище?
– Я чувствую себя не очень… сильным. Похоже, нам придется долго идти туда, куда нам нужно попасть. Идти по снегу. Поэтому, если со мной что-то случится… – он помолчал немного. – Если со мной что-то случится, похорони меня в каком-нибудь теплом месте. – Он отчаянно дрожал. – Я устал от того, что мне все время холодно.
На мгновение у Саймона появилось неприятное подозрение, что Эйстан сейчас расплачется. Бородатое лицо стражника сморщилось, и на нем появилась странная гримаса, потом он наклонился и внимательно посмотрел на Саймона, через миг ухмыльнулся, хотя его улыбка показалась Саймону немного натянутой, а потом обнял своей медвежьей рукой его за плечи.
– Не болтай ерунды, парень, – прошептал он. – Нам и правда предстоит долгий путь, и будет холодно, не сомневайся – но все совсем не так плохо, как тебе кажется. Мы все доберемся куда надо в целости. – Эйстан мельком посмотрел на Сисквинанамук, которая нетерпеливо ждала их на крыльце перед пещерой. – Джирики оставил нам лошадей, – прошептал он Саймону на ухо. – Они под горой, в пещере. Он мне объяснил где. Так что не бойся, приятель, не стоит бояться. Если бы мы знали, куда нам нужно попасть, мы бы уже проделали половину пути!
Они вышли на каменистую тропу, щурясь от яростного ветра, царапавшего, точно бритва, лицо Минтахока. Он разогнал туман, и похожий на кошачий глаз осколок желтой луны уставился на гору и окутанную тенями долину. Покачиваясь под тяжелой ношей, они повернули и последовали за маленькой тенью Сисквинанамук.
Они долго шли молча вокруг границы Минтахока, время от времени спотыкаясь под порывами жуткого ветра. Через несколько сотен шагов Саймон уже чувствовал, что стал идти медленнее. И как он сумеет проделать весь путь вниз по склону, спрашивал он себя. И почему ему никак не удается избавиться от ужасной слабости?
Наконец Сисквинанамук знаком показала, что они должны остановиться, затем покинула тропу и повела их в ущелье, заполненное тенями. Они с трудом протиснули в узкую щель свои огромные рюкзаки, но с помощью маленьких рук Сисквинанамук все-таки сумели пробраться внутрь. А через мгновение она пропала. Они стояли, почти не в силах пошевелиться, и смотрели, как их дыхание, сверкавшее в лунном свете, наполняет вход в пещеру.
– Как думаешь, она чего задумала? – наконец прошептал Эйстан.
– Понятия не имею. – Саймон был счастлив уже тем, что мог прислониться к стене пещеры.
Сейчас, когда ветер больше его не терзал, он вдруг почувствовал, что раскраснелся, и у него закружилась голова. Белая стрела, которую ему дал Джирики, впивалась в спину сквозь толстую ткань рюкзака.
– Нас тут поймают, как зайцев, можешь не… – начал Эйстан, но замолчал, услышав голоса на тропинке.
Когда голоса стали громче, Саймон вдохнул воздух и задержал дыхание.
Три тролля, громко топая, прошли по тропе мимо ущелья. Они легкомысленно тащили концы острых копий по камню и разговаривали на своем глухом, рокочущем языке. Все трое держали в руках щиты, на которые были натянуты шкуры. У одного на поясе висел бараний рог, и Саймон не сомневался, что, стоит ему в него подуть, из пещер, точно муравьи из потревоженного муравейника, начнут выскакивать вооруженные тролли.
Тролль с рогом что-то сказал, и все трое остановились совсем рядом с ущельем, где прятались Саймон и Эйстан. Саймон изо всех сил старался задержать дыхание и почувствовал, что у него безумно закружилась голова. Через мгновение послышался тихий смех, когда история подошла к концу, и тролли продолжили свой марш вокруг горы. А вскоре их голоса и вовсе стихли.
Саймон и Эйстан ждали довольно долго, прежде чем решились выглянуть из щели в скале. По обе стороны от них тянулась пустая тропа, залитая лунным светом. Эйстан с трудом выбрался из узкого входа в ущелье, а потом помог Саймону.

Луна миновала яму, и пленники снова оказались почти в кромешной темноте. Слудик ровно дышал, но не спал. Бинабик лежал на спине, вытянув короткие ноги, и смотрел на мерцавшие на небе звезды, а ветер с ревом проносился над дырой у них над головами.
И тут у края ямы появилась голова, потом сверху с шипением полетела веревка и ударилась о камень. Бинабик напрягся, но даже не пошевелился, напряженно вглядываясь в окутанный тенями силуэт наверху.
– Что? – проворчал Слудиг в темноте. – Неужели эти варвары не могли дождаться рассвета? Они хотят убить нас в полночь, чтобы скрыть свои деяния от солнца? Бог все равно об этом узнает. – Он потянулся к веревке и дернул. – С какой стати нам взбираться наверх? Давай останемся тут. Может, они пришлют парочку стражников. – Он неприятно рассмеялся. – Тогда я смогу свернуть их поганые шеи, а им придется выковыривать нас копьями, как медведей из берлоги.
– Глаза Кинкипы!  – прошептал голос на языке кануков, и Бинабик сел. – Хватайся за веревку, болван !
– Сискви?  – выдохнул Бинабик. – Что ты творишь? 
– То, чего я никогда себе не прощу, как и если не сделаю этого. А теперь замолчи и лезь наверх! 
Бинабик осторожно потянул за веревку.
– Но ты ее не сможешь удержать. Веревку не к чему привязать, а края ямы очень скользкие. 
– Ты с кем разговариваешь? – спросил Слудиг, озадаченный разговором на языке кануков.
– Я привела помощников, –  тихо ответила Сисквинанамук. – Лезь! Стража вернется, когда Седда коснется пика Сиккиок! 
Бинабик быстро объяснил Слудигу, что происходит, и отправил его наверх. Риммер, ослабевший в заточении, медленно добрался до верха и исчез в темноте. Однако Бинабик за ним не последовал.
У края ямы снова появилась голова Сискви.
– Поспеши, пока я не пожалела о собственной глупости! Лезь наверх! 
– Я не могу. И не стану убегать от правосудия моего народа. 
Бинабик снова сел.
– Ты спятил? Ты что такое говоришь? Скоро вернутся стражники!  – Сискви с трудом сдерживала страх, прокравшийся в ее голос. – Из-за твоей глупости они убьют твоих друзей с нижних земель. 
– Нет, Сискви, уведи их. Помоги убежать. И я буду тебе благодарен. Я уже благодарен. 
Она дрожала и взволнованно подпрыгивала на месте.
– Знаешь что, Бинабик, ты мое проклятие! Сначала ты меня унизил перед нашим народом, а теперь болтаешь дурацкую чепуху, сидя на дне ямы! Выходи! Давай лезь сюда !
– Я не нарушу еще одну клятву .
Сисквинанамук подняла голову и посмотрела на луну.
– Кинкипа Снежная девушка, спаси меня. Бинбиникгабеник, и почему ты такой упрямый! Ты готов умереть, чтобы доказать, что ты прав?! 
К ее невероятному удивлению, Бинабик тихонько рассмеялся.
– А ты хочешь спасти мне жизнь, чтобы доказать, что я ошибаюсь? 
У края ямы появилось еще две головы.
– Проклятье, тролль, – прорычал Слудиг, – чего ты ждешь? У тебя что-то болит, ты ранен?
Риммер встал на колени, словно собирался спуститься по веревке вниз.
– Нет! – вскричал Бинабик на вестерлинге. – Не ждите меня. Сисквинанамук отведет вас в безопасное место, откуда вы сможете спуститься с горы. К восходу солнца вы оставите границы Иканука за спиной.
– Что держит тебя там, внизу? – удивленно спросил Слудиг.
– Мой народ вынес мне приговор, – ответил Бинабик. – Я нарушил клятву. И не стану делать это во второй раз.
Слудиг заворчал от гнева и удивления.
Темная фигура рядом с ним наклонилась над ямой.
– Бинабик, это я, Саймон. Мы должны уйти. Джелой сказала, что нам необходимо найти Скалу Прощания и отнести туда Шип.
Бинабик снова рассмеялся, но на сей раз совсем невесело.
– А без меня никто не уйдет отсюда и не будет никакой Скалы Прощания?
– Именно! – Саймон уже не скрывал своего отчаяния. У них почти не осталось времени. – Мы не знаем, где она находится! Джелой сказала, что ты должен отвести нас туда! Наглимунд пал. Возможно, мы единственная надежда Джошуа – и твоего  народа тоже.
Бинабик сидел на дне ямы и молча размышлял. Наконец он ухватился за веревку и стал подниматься вверх по крутой стене. Добравшись до ее края, он упал прямо в яростные объятия Саймона. Слудиг хлопнул тролля по плечу – дружественный жест, от которого Бинабик чуть не свалился обратно в яму. Эйстан стоял рядом, его дыхание облачком окутывало бороду, могучие руки быстро поднимали и сворачивали веревку.
Бинабик отстранился от Саймона.
– Не очень-то ты хорошо выглядишь, приятель. Тебя беспокоят твои раны. – Он вздохнул. – Я не могу бросить вас на милость моего народа, но не хочу нарушать еще одну клятву. Это было бы жестоко. Я не знаю, что мне делать.
Он повернулся к девушке.
– Итак, –  сказал он на языке троллей, – ты меня спасла – по крайней мере, спасла моих спутников. Почему ты передумала? 
Сисквинанамук, которая крепко обхватила себя руками, окинула его взглядом.
– Я не уверена, что передумала, –  ответила она. – Но я слышала, что сказал этот странный человек с белой прядью в волосах.  – Она показала на Саймона, который в молчаливом удивлении за ними наблюдал. – В его словах я услышала правду – то есть подумала, что действительно было нечто такое, что ты посчитал важнее даже наших клятв, данных друг другу. –  Она нахмурилась. – Я не влюбленная дурочка, готовая простить тебе все что угодно, но и не мстительный демон. Ты свободен. А теперь уходи. 
Бинабик переминался с ноги на ногу, ему явно было не по себе.
– То, что помешало мне вернуться к тебе, –  сказал он, – важно не только для меня, но для всех народов. Нам грозит страшная опасность. Существует лишь слабая надежда ей противостоять, но мы должны использовать даже такой шанс. –  Он на мгновение опустил глаза, потом поднял их и смело встретил ее взгляд. – Моя любовь к тебе сильна, как скалистые кости гор. И так было с того самого момента, как я увидел тебя на Тропе Женственности, прекрасную и грациозную, точно снежная выдра, под звездами горы Чугик. Но даже ради моей любви к тебе я не мог остаться в стороне и смотреть, как целый мир гибнет под ударами черной зимы.  – Он взял ее за руку. – А теперь скажи мне, что ты будешь делать, Сискви? Ты отослала стражников, и пленники сбежали. Это все равно что ты написала свое имя на снегу. 
– А это уже между мной и моими родителями, – ответила она сердито и вырвала руку. – Я сделала то, что ты хотел. Почему ты рискуешь свободой, чтобы убедить меня в своей невиновности? Почему говоришь мне про Чугик? Уходи! 
Слудиг не знал языка троллей, но он понял жесты Сискви.
– Если она хочет, чтобы мы ушли, Бинабик, то она права! Эйдон! Нам нужно спешить!
Бинабик махнул рукой.
– Идите, я вас догоню.
Его друзья даже не пошевелились, когда он снова повернулся к своей бывшей невесте.
– Я останусь, – сказал он. – Слудиг ни в чем не виноват, и ты проявила огромную доброту, когда ему помогла, но я останусь, чтобы исполнить волю моего народа. Я уже достаточно сделал в борьбе с Королем Бурь… –  он посмотрел на запад, где луна спряталась за чернильными тучами. – Пусть теперь другие забирают мою ношу. Давай мы с тобой отправимся вместе со стражами в погоню за моими друзьями так, чтобы они смогли спастись. 
На лице Сискви появился страх.
– Будь ты проклят, Бинбиникгабеник, уходи! Я не хочу смотреть на то, как тебя убьют!  – Ее глаза наполнились сердитыми слезами. – Ну, теперь ты доволен? Я все еще тебя люблю, хотя ты разорвал мое сердце на куски! 
Бинабик сделал к ней шаг, снова схватил ее за руки и притянул к себе.
– Тогда пойдем со мной!  – сказал он, и в его голосе появилась безумная надежда. – Я не хочу снова с тобой расставаться. Давай уйдем вместе, и плевать на нарушенную мной клятву! Ты сможешь увидеть мир – даже в эти темные времена, за пределами наших гор есть вещи, которые наполнят тебя восторгом! 
Сискви высвободила руки и повернулась к нему спиной, казалось, она плачет.
Через долгое мгновение Бинабик обернулся к своим друзьям.
– Что бы ни произошло, – сказал он вестерлинге, и на его лице появилась странная, неуверенная улыбка, – останемся мы здесь или убежим, будем сражаться или сдадимся, первым делом нам необходимо пойти в пещеру моего наставника.
– Почему? – спросил Саймон.
– У нас нет моих гадальных костей и других необходимых вещей. Скорее всего, их бросили в пещеру, которую я делил с моим наставником Укекуком, поскольку мой народ никогда не решится уничтожить то, что принадлежало Поющему. Но, что еще важнее, мне нужно взглянуть на свитки, иначе я не смогу найти Скалу Прощания.
– В таком случае идем туда, тролль, – прорычал Эйстан. – Я понятия не имею, как твоей подружке удалось выманить отсюда стражников, но не сомневаюсь, что они вернутся.
– Ты прав. – Бинабик поманил Саймона. – Идем, друг Саймон, нам снова предстоит спасаться бегством. Похоже, такова природа наших отношений.
Он махнул рукой Сискви, и она молча повела их вверх по тропе.

Они шли по главной тропе назад, но буквально через несколько эллей Сискви неожиданно остановилась и шагнула в сторону на такую узкую тропинку, что ее было бы трудно разглядеть даже в свете дня. Узкий проход, шедший по широкой стороне Минтахока вверх под острым углом, скорее, небольшое ущелье между скалами. И, хотя там имелось множество опор для рук, в темноте идти по нему получалось невероятно медленно, и Саймон не раз больно ударялся о камни щиколотками.
Тропинка уходила вверх, несколько раз пересекла по спирали главную тропу, потом резко свернула назад, продолжая вести их в прежнем направлении. Бледная Седда скользила по небу в сторону темных очертаний одного из соседей Минтахока, и Саймон спросил себя, как они смогут видеть хоть что-то под ногами, когда она исчезнет окончательно. Он поскользнулся, замахал руками, восстановил равновесие и тут же напомнил себе, что они взбираются по узкой тропе по склону очень темной горы. Ухватившись за опоры, он остановился и закрыл глаза, сразу погрузившись в настоящий мрак. За спиной у него натужно дышал Эйстан. Саймон по-прежнему чувствовал слабость, которая постоянно преследовала его в Икануке. Он бы с радостью лег и уснул, но это было пустое желание. Через мгновение он сотворил знак Дерева и снова двинулся вперед.
Наконец они оказались на ровном участке, плоской площадке перед входом в маленькую пещеру в глубокой впадине на склоне горы. Саймону показалось знакомым что-то в расположении луны и очертаниях горы, а когда сообразил, что Кантака некоторое время назад привела его в темноте в это самое место, серо-белая тень выскочила из входа в пещеру.
– Соса , Кантака, – тихонько позвал Бинабик, и через мгновение его повалила на землю огромная гора меха. Спутники тролля смущенно стояли рядом, пока его облизывал окутанный паром язык волчицы. – Муканг , подружка, – с трудом выговорил, наконец, тролль. – Хватит! Я уверен, что ты храбро охраняла дом Укекука. – Он поднялся на ноги, когда Кантака, дрожа от радости, отошла на несколько шагов. – Похоже, приветствия друзей представляют для меня гораздо более серьезную опасность, чем копья врагов. – Бинабик ухмыльнулся. – Нам нужно поскорее войти в пещеру, Седда спешит на запад.
Выпрямившись во весь рост, он вошел внутрь, Сискви не отставала. Саймону и остальным пришлось пригнуться, чтобы пройти в низкий проход. Кантака, которая твердо решила не оставаться снаружи, молнией промчалась мимо ног Саймона и Эйстана, чудом не повалив их на пол пещеры.
Они немного постояли в темноте, наполненной мускусным запахом волчицы и другими, совсем незнакомыми. Бинабик высек искры из огнива, и вскоре появился крошечный язычок пламени, который уверенно разгорелся на конце промасленного факела.
Пещера Поющего оказалась невероятным местом. За маленьким входом закругленный потолок уходил высоко вверх, в далекие тени, которые не мог разогнать свет факела. Стены напоминали улей с множеством углублений, казалось, выбитых в камне пещеры. И в каждой нише что-то находилось. В одной – всего лишь засушенный цветок, другие были заполнены палочками, костями и горшками. Но в большинстве так плотно лежали свернутые свитки из шкур, что некоторые из них свешивались наружу, точно жалобно протянутые руки нищих.
Недельное пребывание Кантаки в пещере не прошло бесследно. Посередине, рядом с широкой ямой для костра, проступали детали когда-то сложной картины, выложенной маленькими цветными камешками. Очевидно, волчица использовала ее, чтобы чесать спину, поскольку на полу виднелись отчетливые отметки, говорившие о том, что она там валялась. От картины осталась лишь часть рун, которые шли по ее границе, и что-то белое под небом с вращавшимися красными звездами.
Впрочем, и в других местах имелись следы волчицы. В дальнем конце пещеры она соорудила гнездо, стащив туда огромное количество одежды. Рядом лежало несколько сильно погрызенных предметов, включая останки свернутых свитков с незнакомыми Саймону письменами, а также посох Бинабика.
– Лучше бы ты погрызла что-нибудь другое, Кантака, – сказал тролль и с хмурым видом поднял посох.
Кантака склонила голову на один бок, смущенно заскулила и направилась к Сискви, которая заглядывала в ниши и рассеянно оттолкнула большую голову волчицы. Та плюхнулась на пол и принялась с грустным видом чесаться. Бинабик поднес посох к свету факела и обнаружил, что следы от зубов не слишком глубокие.
– Она его жевала, скорее, из-за того, что ее успокаивал запах Бинабика, чем по какой-то другой причине. – Тролль улыбнулся. – К счастью.
– А что ты хочешь найти? – нервно спросил Слудиг. – Мы должны уйти отсюда, пока еще темно.
– Да, ты все верно говоришь, – сказал Бинабик, засовывая посох за пояс. – Идем, Саймон, поможешь мне с поисками.
К ним присоединились Эйстан и Слудиг, и они вместе с Саймоном снимали свитки, до которых тролль не мог дотянуться. Они были сделаны из тонкой выделанной кожи, так щедро смазанной жиром, что выскальзывали из рук. Казалось, покрывавшие их руны выжжены раскаленной кочергой. Саймон передавал их один за другим Бинабику, тот быстро просматривал и бросал в одну из быстро увеличивавшихся в размерах куч.
Глядя на скалистый улей и несметное количество свитков, Саймон с восхищением подумал о том, сколько напряженного труда было вложено, чтобы создать такую библиотеку, и вдруг понял, что она не уступает архиву отца Стрэнгъярда в Наглимунде и мастерской Моргенеса, заполненной тяжелыми томами, хотя эти  книги написаны на кусках шкур огнем, а не чернилами.
Наконец возле Бинабика выросла горка из дюжины или около того свитков, которые его заинтересовали. Он их сначала расправил на полу, а потом сложил вместе в один тяжелый сверток и отправил его в свой рюкзак, оставшийся у входа в пещеру.
– Ну, теперь мы можем идти? – спросил Слудиг.
Эйстан тер руки, пытаясь их согреть, он снял свои грубые перчатки, чтобы помочь со свитками.
– Только после того, как мы вернем все это на места. – Тролль показал на огромную гору оказавшихся ненужными свитков.
– Ты спятил? – возмутился Эйстан. – Зачем тратить драгоценное время?
– Потому что они очень редкие и ценные, – спокойно ответил Бинабик, – и, если мы оставим их на земле, они очень быстро придут в негодность. «Тот, кто не приводит домой свое стадо ночью, отдает даром баранину», так говорим мы, кануки. Это будет быстро.
– Кровавое Дерево! – выругался Эйстан. – Помоги-ка мне, друг Саймон, – проворчал он, наклонившись к горе свитков, – иначе мы тут проторчим до самого рассвета.
Бинабик показал Саймону, как заполнить пустовавшие ниши наверху, Слудиг нетерпеливо за ними наблюдал, а потом тоже решил помочь. Сискви спокойно перебирала содержимое ниш, пока около нее не образовалась собственная кучка свитков, которые она свернула и засунула под куртку, но вдруг она неожиданно обернулась и что-то быстро проговорила на кануке. Бинабик сразу же прошел мимо горы спутанного меха и остановился около нее.
Сискви протянула ему свиток, плотно завязанный черным кожаным ремешком, который удерживал его не только посередине, но и с обоих концов. Бинабик взял его и прикоснулся двумя пальцами ко лбу в жесте почтения.
– Это узел Укекука, – прошептал он Саймону. – Совершенно точно.
– И пещера тоже Укекука, – озадаченно проговорил Саймон. – Почему тебя так удивил его узел?
– Потому что он говорит о важности документа, – объяснил Бинабик. – Кроме того, раньше я его не видел. Значит, мой наставник прятал документ от меня или составил его перед тем, как мы отправились в путешествие, в котором он погиб. Насколько мне известно, такой узел используется только для того, что обладает огромным могуществом посланий и заклинаний, предназначенных лишь для определенных глаз. – Он снова, задумчиво нахмурившись, прикоснулся пальцами к узлу, Сискви не сводила заблестевших глаз со свитка.
– Все, этот последний, будь он проклят, – заявил Эйстан. – Если он то, что тебе требовалось, бери его с собой, мы больше не можем терять времени.
Бинабик мгновение колебался, мягко поглаживая узел и окидывая взглядом пещеру, потом засунул свиток в рукав.
– Да, нам пора, – не стал спорить он и махнул остальным, чтобы шли к выходу, а сам затушил факел в небольшом углублении в полу и последовал за ними.
Его спутники остановились, сгрудившись перед пещерой, точно стадо овец, на которых налетели порывы жестокого ветра. Седда, луна, наконец, скрылась на западе за Сиккихоком, но ночь неожиданно озарил яркий свет.
К ним направлялся большой отряд троллей, мрачные лица под капюшонами, в руках копья и факелы, они встали полукругом возле пещеры Укекука, перекрыв тропу с обеих сторон. Даже сейчас, когда их было невероятно много, они вели себя так тихо, что Саймон слышал только шипение их факелов, и лишь через мгновение до него донесся звук шагов.
– Камни Чукку, – без выражения пробормотал Бинабик.
Сискви вернулась к нему и взяла его за руку, в свете факелов Саймон видел, что у нее широко раскрыты глаза, рот превратился в суровую линию.

Уамманак Пастырь и Нануика Охотница направили своих баранов вперед. Оба были в подпоясанных одеяниях и сапогах, черные волосы распущены, как будто они одевались в спешке. Бинабик шагнул вперед, чтобы их встретить, вооруженные тролли тут же замерли у него за спиной, окружив его спутников лесом копий. Сисквинанамук вышла из круга и встала рядом с ним, с вызовом подняв подбородок. Уамманак не смотрел в глаза дочери, он не сводил взгляда с Бинабика.
– Итак, Бинбиникгабеник, –  сказал он, – ты не намерен принять правосудие нашего народа? Я был лучшего мнения о тебе, несмотря на твое низкое происхождение. 
– Мои друзья ни в чем не виноваты, –  ответил Бинабик. – Я удерживал вашу дочь, чтобы Слудиг и остальные могли выбраться на свободу. 
Нануика проехала вперед, пока ее скакун не оказался плечом к плечу с бараном ее мужа.
– Пожалуйста, не отказывай нам в некоторой мудрости, Бинабик, хотя ни один из нас не наделен таким же умом, что был у твоего наставника. Кто отослал стражу?  – Она посмотрела сверху вниз на Сискви. Лицо Охотницы оставалось холодным, но на нем появился намек на гордость. – Дочь, я считала тебя дурой, когда ты решила выйти замуж за этого жалкого волшебника. Теперь же могу по крайней мере сказать, что ты верная дура. –  Она повернулась к Бинабику. – Не надейся, что ты избежишь приговора, раз тебе удалось вновь очаровать мою дочь. Ледяной дом так и не растаял. Зима убила Весну. Ритуал Пробуждения весны не был проведен – а ты вернулся к нам с какими-то детскими сказками. Теперь же устраиваешь дьявольские трюки в пещере твоего наставника, которую для тебя охраняла твоя ручная волчица. –  Нануика уже едва справлялась с яростью. – Тебе вынесли приговор, нарушитель клятвы. Ты отправишься к Пропасти Огохак, и тебя сбросят вниз! 
– Дочь, возвращайся домой, –  прорычал Уамманак. – Ты совершила великий проступок. 
– Нет!  – от крика Сискви наблюдавшие за происходящим тролли зашевелились. – Я послушалась своего сердца, да, но еще я обратилась к мудрости, которой обладаю. Волчица не пускала нас в дом Укекука – но не ради Бинбиникгабеника. –  Сискви вытащила обвязанный кожаным ремешком свиток из рукава Бинабика и выставила его перед собой. – Я нашла его в пещере. Никто из нас не надеялся увидеть то, что оставил Укекук, когда он нас покинул. 
– Только дурак станет рыться в вещах Поющего, –  заявил Уамманак, но выражение его лица слегка изменилось.
– Но Сискви , – вмешался Бинабик, которого ошеломило ее поведение. – Мы же не знаем, что в свитке! Там может содержаться заклинание страшной силы или… 
– У меня появилась прекрасная идея, –  мрачно сказала Сискви. – Ты видишь, чей это узел?  – спросила она, отдав свиток матери.
Охотница мимолетно на него взглянула и, равнодушно махнув рукой, передала мужу.
– Узел Укекука, да… 
– И тебе прекрасно известно, какого рода узел, мама. –  Сискви повернулась к отцу. – Его кто-то открывал? 
– Нет… –  нахмурившись, ответил Уамманак.
– Хорошо. Отец, открой его, пожалуйста, и прочитай. 
– Сейчас? 
– Если не сейчас, то когда? После того, как моего бывшего жениха казнят? 
Дыхание Сискви облачком повисло у ее лица, когда стихли сердитые слова. Уамманак осторожно развязал узел и убрал кожаный ремешок, затем медленно развернул кусок шкуры, показав одному из стражников с факелом, чтобы тот подошел ближе.
– Бинабик, – крикнул Саймон из круга копий, – что происходит?
– Стойте спокойно и ничего не делайте, – крикнул Бинабик на вестерлинге. – Я вам все расскажу, когда смогу.
– Знайте, –  прочитал Уамманак, – … что я, Укекук, Поющий Минтахока, Чугика, Татасика, Ринсенатака, Сиккихока и Намиэта, и всех других гор Иканука. 
Пастырь читал медленно, с длинными паузами, иногда прищуривался, чтобы разобраться в значении почерневших рун.
– Я отправляюсь в долгое путешествие, а учитывая, какие наступили времена, я не знаю, сумею ли вернуться назад. Вот почему я пишу Песнь смерти на этой шкуре, чтобы она стала моим голосом, когда меня здесь не будет. 
– Ты умница, какая же ты умница, Сискви, –  прошептал Бинабик под монотонный голос ее отца. – Это тебе следовало стать ученицей Укекука, а не мне! Как ты догадалась? 
Она пошевелила рукой, заставляя его замолчать.
– Я дочь Чидсик Аб Лингита, куда стекаются все просьбы о правосудии. Неужели ты думаешь, что я не узнаю узел, который используется на завещании? 
– Я должен предупредить тех, кто останется после меня, –  продолжал читать Уамманак.
– Я видел приближение великого ледяного мрака, какого моему народу еще никогда не доводилось переживать. Из тени горы Вихайак, горы бессмертных Детей облаков придет страшная зима. Она налетит на земли Иканука, словно черный ветер из Земель Мертвых, и расколет своими жестокими пальцами сам камень наших гор. 
Когда Уамманак прочитал эти слова, некоторые из слушавших его троллей не сдержали крика, и их хриплые голоса эхом отразились от окутанного ночными тенями склона горы. Другие покачнулись, и свет факелов замерцал.
– Я возьму с собой своего ученика Бинбиникгабеника и за то время, что осталось, постараюсь познакомить его с самыми разными мелкими вещами и длинными историями, которые могут помочь нашему народу в эти тяжелые времена. За пределами Иканука есть и другие, кто приготовил фонари, чтобы защититься от наступающего мрака. Я ухожу, чтобы присоединить мой свет к их огням, хотя и совсем маленький на фоне страшного зла, что нам угрожает. Если я не смогу вернуться, вместо меня придет юный Бинбиникгабеник, и я прошу вас чтить его, как вы чтили меня, потому что его рвение в получении знаний велико и когда-нибудь он станет более великим Поющим, чем я. 
Я заканчиваю мою Песнь смерти и прощаюсь с горами и небом. Мне нравилось быть живым, нравилось, что я один из Детей Лингита и провел свою жизнь на прекрасной горе Минтахок. 
Уамманак опустил свиток, моргая. Собравшиеся вокруг них тролли издали глухой стон в ответ на последнюю песню Поющего Укекука.
– Ему не хватило времени, –  тихо сказал Бинабик, и на глазах у него появились слезы. – Его забрали слишком быстро, и он ничего не успел мне рассказать – по крайней мере, недостаточно. О, Укекук, как же нам будет тебя не хватать! Как ты мог оставить свой народ без защиты от Короля Бурь? Как мог отдать его судьбу в руки несмышленыша Бинабика? 
Он упал на колени и коснулся лбом снега. Наступившую неловкую тишину нарушали лишь жалобные стоны ветра.
– Приведите жителей нижних земель, –  приказала Нануика пикейщикам, потом посмотрела на дочь суровым и одновременно наполненным болью взглядом. – Мы все пойдем в Дом предков. Нам нужно многое обдумать. 

Саймон медленно проснулся и долго смотрел на переменчивые тени на неровном каменном потолке Чидсик Аб Лингита, пытаясь вспомнить, где он находится. Он чувствовал себя немного лучше, в голове слегка прояснилось, но шрам на щеке по-прежнему горел огнем.
Он сел. Слудиг и Эйстан, прислонившись к стене, тихонько разговаривали и передавали друг другу мех с каким-то напитком. Саймон выбрался из-под плаща, принялся оглядываться по сторонам в поисках Бинабика и увидел, что тот припал к полу перед Пастырем и Охотницей, как будто о чем-то их просил. На мгновение его охватил страх, но тут он заметил, что и остальные тролли также склонились перед своими правителями, в том числе и Сисквинанамук. Прислушиваясь к их гортанным голосам, которые звучали то громче, то становились едва различимыми, Саймон решил, что это больше походит на совет, а не суд. Тут и там в тенях огромной комнаты сидели по кругу маленькие группы троллей. Несколько расставленных кое-где ламп сияли, точно звезды на грозовом небе.
Саймон снова свернулся клубочком и попытался найти на полу ровное место. Как же странно здесь находиться! Неужели у него никогда больше не будет своего дома, где он сможет просыпаться каждое утро в одной и той же постели, не удивляясь незнакомому окружению.
Он медленно погрузился в полудрему, в сон о холодных горных перевалах и красных глазах.

– Саймон-друг! – Бинабик мягко тряс его за плечо. Тролль выглядел измученным, под глазами залегли темные круги, заметные даже в тусклом свете, но он улыбался. – Пора просыпаться.
– Бинабик, что происходит? – сонно спросил Саймон.
– Я принес тебе чашку с чаем и новости. Складывается впечатление, что меня больше не ждет неприятное падение в пропасть. – Тролль ухмыльнулся. – Нас со Слудигом передумали сталкивать в Пропасть Огохак.
– Но это же замечательно! – вскричал Саймон, который почувствовал, что у него до боли сжалось сердце от отпустившего напряжения.
Он вскочил на ноги и бросился обнимать тролля с такой силой и поспешностью, что повалил его, и чай превратился в лужицу на полу.
– Ты слишком много времени провел в компании Кантаки и заразился ее любовью к буйным приветствиям. – Бинабик рассмеялся, поднимаясь с пола с невероятно довольным видом. – Ты завоевал ее расположение своей манерой здороваться.
Тролли начали поворачивать головы в их сторону, чтобы понаблюдать за странным зрелищем. Многие кануки что-то бормотали на своем языке, удивленные тем, что безумный тощий житель нижних земель обнимает троллей, как будто является членом их клана. Саймон заметил взгляды и смущенно опустил голову.
– Что они сказали? – спросил он. – Мы можем отсюда уйти?
– Если коротко, да, мы можем уйти. – Бинабик уселся рядом. В руках он держал свой костяной посох, который забрал из пещеры Укекука. Он говорил и продолжал с хмурым видом рассматривать отметины, оставшиеся от зубов Кантаки. – Но нам предстоит принять множество решений. Свитки Укекука убедили Пастыря и Охотницу, что я говорил правду.
– Но что еще нужно решить?
– Многое. Если я отправлюсь вместе с тобой, чтобы отнести Шип Джошуа, мой народ снова останется без Поющего. Но, думаю, я должен  тебя сопровождать. Если Наглимунд действительно пал, нам нужно сделать, как сказала Джелой. Возможно, она осталась единственной из тех, кто обладал великой мудростью. Кроме того, сейчас уже очевидно, что мы должны найти два других меча, Миннеяр и Скорбь, иначе у нас не останется ни одного шанса против Короля Бурь. И тогда получится, что ты зря совершил свой подвиг на драконьей горе.
Бинабик показал на Шип, который стоял у стены рядом с тем местом, где сидели Эйстан и Слудиг.
– Если не остановить Короля Бурь, – сказал Бинабик, – тогда мне нет никакого смысла оставаться на горе Минтахок, поскольку ничто из того, чему меня научил Укекук, не прогонит зиму, которой мы так боимся. – Он широко развел руки в стороны. – Поэтому «когда снежная лавина уносит твой дом, не стоит задерживаться, чтобы собрать осколки», так говорим мы, тролли. Я сказал своему народу, что им нужно спуститься с горы и отправиться в места весенней охоты, хотя там не будет весны и очень плохая охота.
Бинабик встал и поправил толстую куртку.
– Я хотел сообщить тебе, что теперь ни Слудигу, ни мне больше не угрожает опасность. – Он положил маленькую руку Саймону на плечо. – Поспи еще, если сможешь. Скорее всего, мы отправимся в путь на рассвете. Я поговорю со Слудигом и Эйстаном, а кроме того нам нужно еще многое спланировать этой ночью.
Он повернулся и направился к Слудигу и Эйстану, и Саймон видел, как его маленькая фигурка то исчезает в тенях, то появляется снова.
«Они уже много чего спланировали, – мрачно подумал он, – без меня. У кого-то всегда есть план, а я постоянно остаюсь в одиночестве, пока кто-то другой решает, куда следует идти. Я чувствую себя старой, разваливающейся на части телегой. И когда же я смогу сам принимать за себя решения?»
Он думал об этом, пытаясь уснуть.

Когда солнце заняло свое место на сером небе, оказалось, что последние приготовления еще не завершены. А Саймон радостно проспал все это время.
Саймон, его спутники и огромное количество троллей вышли на тропинки Минтахока, следуя за Пастырем и Охотницей самым диковинным парадом, какой Саймону доводилось видеть в жизни. Пройдя густонаселенные участки горы, сотни троллей останавливались на подвесных мостах или выходили из пещер, окутанные дымом костров для приготовления пищи, чтобы с изумлением понаблюдать за происходящим. Многие сбегали с мостиков и присоединялись к процессии.
Большую часть пути они поднимались по склону горы. Сопровождавшая их толпа растянулась на узкой тропе, из-за чего продвижение вперед было невероятно медленным. Саймону показалось, что прошло мучительно много времени, прежде чем они обогнули гору и вышли на северный склон. Пока они шли, Саймон начал погружаться в состояние замороженной дремоты. Снег кружился в огромной пропасти совсем рядом с тропой, другие пики Иканука выстроились вдоль дальней стороны долины, точно огромные зубы.
Наконец они остановились на длинном каменном крыльце в верхней части уступа, нависшего над северной стороной долины Иканука. Внизу по склону извивалась еще одна тропинка, а потом скалистые стены Минтахока резко уходили вниз, в белую пустоту, расцвеченную пятнами солнечного света. Заглянув вниз, Саймон вдруг вспомнил свой сон о тускло-белой башне, которую лизали языки пламени. Он отвернулся от неприятного зрелища и обнаружил, что над уступом, на котором он стоял, возвышается высокое, в форме яйца, сооружение из снега, то самое, что он заметил в первый день, когда вышел из пещеры. Вблизи он увидел, с какой тщательностью были вырублены из снега треугольные блоки, а потом старательно подогнаны друг к другу и украшены резьбой, делившей блоки на части так, что Ледяной дом стал многогранным, точно бриллиант, а его стены казались живыми благодаря скрытым внутренним углам и призмам, сиявшим розовым и голубым цветом.
Вооруженные тролли, охранявшие Ледяной дом, почтительно отступили, когда Нануика и Уамманак прошли мимо них и остановились между столбами из плотного снега по обе стороны двери. Саймон не видел, что находится внутри Ледяного дома, только серо-голубую пустоту за порогом. Бинабик и Сискви встали на ледяной ступеньке внизу, держась за руки в перчатках. Канголик, Призывающий Духов, – рядом с ними. И, хотя его лицо по-прежнему скрывала маска из черепа барана, Саймону показалось, что могучий тролль находится в подавленном состоянии. Призывающий Духов, который скакал, точно токующий самец диковинной птицы, перед судом в Чидсик Аб Лингит, поник, словно измученный работник после сбора урожая.
Когда Пастырь поднял копье с крюком и заговорил, Бинабик начал переводить его слова своим спутникам с нижних земель.
– Наступили странные времена. – Глаза Уамманака прятались в глубокой тени. – Мы знали, что происходит нечто неправильное. Наша жизнь слишком тесно связана с горой, которая является костями земли, чтобы не почувствовать ее беспокойство. Ледяной дом по-прежнему стоит на своем месте. Он не растаял. – В этот момент поднялся и засвистел ветер, словно подтверждая его слова. – Зима не желает уходить. Сначала мы винили в этом Бинабика. Поющий или его ученик всегда исполняли ритуал Пробуждения весны. Но мы узнали, что вовсе не то, что он не был проведен вовремя, прячет от нас лето. Странные дни. Многое изменилось. – Он покачал головой, и его борода словно ожила.
– Мы должны отказаться от традиции, – добавила Нануика Охотница. – Слово мудреца должно быть законом для тех, кто не так умен. Укекук говорил с нами так, словно находился среди нас. Теперь мы знаем больше о том, чего боялись, но чему не знали имени. Мой муж прав: для нас наступили странные времена. Традиция служила нам многие годы, но стала нашими кандалами. А посему Охотница и Пастырь освобождают Бинбиникгабеника от наказания. Мы поступили бы глупо, убив того, кто старался нас защитить от бури, о которой нам рассказал Укекук. И были бы хуже глупцов, казнив того, кто единственный знает, о чем думал Поющий.
Нануика подождала, когда Бинабик закончит переводить ее слова, затем продолжила говорить, проведя рукой по лбу в каком-то ритуальном жесте.
– Риммер Слудиг представляет собой еще более необычную проблему. Он не канук, поэтому невиновен в нарушении клятвы, в чем мы обвинили Бинабика. Но принадлежит к народу наших врагов, и, если рассказы охотников, которые бывают на самых дальних границах, правда, риммеры стали еще более дикими и жестокими, чем раньше. Однако Бинабик заверил нас, что Слудиг совсем на них не похож и сражается в той же войне, что Укекук. Слудиг также освобождается от наказания и может покинуть Икакнук, когда и как пожелает – первый крухок, получивший помилование со времен битвы в долине Хахинка, происходившей при жизни моей прабабушки, когда снег покраснел от крови. Мы просим духов высоких мест, бледную Седду, Снежную Кинкипу, Морага Слепого, храброго Чукку и всех остальных защитить наш народ, если это решение ошибочно.
Когда Охотница закончила, Уамманак встал рядом с ней и сделал широкий жест, как будто сломал что-то на две части и выбросил их. Наблюдавшие за ними тролли пропели один резкий слог и тут же принялись взволнованно перешептываться.
Саймон повернулся и крепко пожал руку Слудигу. Северянин сдержанно улыбнулся, и Саймон заметил, как напряжена его челюсть под желтой бородой.
– Маленький народ правильно говорит, наступили действительно странные времена, – сказал он.
Уамманак поднял руку, чтобы успокоить переговаривавшихся троллей.
– Жители нижних земель в скором времени нас покинут. Бинбиникгабеник станет нашим следующим Поющим, если вернется, но сейчас он уйдет с ними, чтобы отнести этот непонятный нам магический предмет… – он показал на Шип, который Эйстан воткнул в землю перед собой, – … жителям нижних земель, он говорит, что они смогут его использовать, чтобы прогнать зиму.
Мы отправим с ними отряд охотников во главе с нашей дочерью Сисквинанамук, которая будет сопровождать их до тех пор, пока они не покинут земли кануков. Затем охотники пойдут в весенний город у озера Голубой Грязи, чтобы подготовиться к приходу остальных кланов. – Уамманак махнул рукой, и вперед выступил тролль с мешком, сшитым из шкур и украшенным изящной разноцветной вышивкой. – Мы приготовили для вас подарки.
Бинабик вывел своих друзей вперед. Охотница подарила Саймону ножны из прочной кожи, искусно сделанные и усеянные каменными бусинами цвета весенней луны. Затем Охотница протянула ему нож, великолепный белый клинок, вырезанный из целого куска кости. Рукоять была отделана сглаженными силуэтами птиц.
– Магический меч нижних земель хорош в сражении со снежными червями, – сказала ему Нануика, – но простой нож кануков легче спрятать и использовать на близком расстоянии.
Саймон вежливо их поблагодарил и шагнул в сторону. Эйстан получил солидный мех с вином кануков, украшенный лентами и вышивкой. Эйстан, который выпил столько кислого напитка накануне вечером, что тот начал ему нравиться, поклонился, пробормотал несколько слов благодарности и отошел.
Слудигу, попавшему в Иканук в качестве пленника, а теперь покидавшему кануков в некотором смысле как гость, подарили копье с очень острым наконечником, вырезанным из блестящего черного камня. Древко осталось без украшений, поскольку его пришлось делать быстро – у кануков не нашлось копья подходящего размера, – но оружие было прекрасно сбалансировано, а также вполне могло служить в качестве посоха.
– Мы надеемся, что ты также оценишь то, что мы подарили тебе жизнь, – сказал Уамманак. – И запомнишь, что у кануков суровое, но не жестокое правосудие.
Слудиг удивил их, когда поспешно преклонил перед ними одно колено.
– Я запомню, – только и сказал он.
– Бинбиникгабеник, – начала Нануика. – Ты уже получил величайший дар, которым в нашей власти тебя наградить. Если Сисквинанамук по-прежнему хочет взять тебя в мужья, мы возобновляем разрешение на твой брак с нашей младшей дочерью. Когда в следующем году мы сможем провести ритуал Пробуждения весны, вы станете мужем и женой.
Бинабик и Сисквинанамук взялись за руки и поклонились, стоя на ступеньке перед Пастырем и Охотницей, когда были произнесены слова благословения. Призывающий Духов в маске барана выступил вперед, принялся скандировать и петь, одновременно смазывая их лбы маслом, но, как показалось Саймону, с весьма недовольным видом. Канголик закончил Ритуал возобновления помолвки, и, сердито топая, спустился по ступеням Ледяного дома.
Охотница и Пастырь коротко попрощались с отрядом, Бинабик переводил их слова. И, хотя Нануика улыбалась и коснулась его руки маленькими сильными пальцами, Саймону она по-прежнему казалась холодной, жесткой и опасной, точно камень или наконечник ее копья. Он заставил себя улыбнуться в ответ и медленно отошел, когда она закончила говорить.

Кантака ждала их, свернувшись клубочком в снежном гнезде перед Чидсик Аб Лингит. Полуденное солнце скрылось в быстро распространявшемся тумане, поднялся ветер, и у Саймона застучали от холода зубы.
– Вниз по горе мы теперь пойдем, друг, – сказал ему Бинабик. – Жаль, что ты, Эйстан и Слудиг такие большие, у нас нет подходящих для вас баранов. Мы будем двигаться медленнее, чем мне бы хотелось.
– А куда мы пойдем? – спросил Саймон. – Где  находится Скала Прощания?
– Всему свое время, – ответил тролль. – Я просмотрю мои свитки, когда мы остановимся на ночевку, а сейчас мы должны уходить и как можно быстрее. Горные тропы могут быть очень опасными, а я чувствую в воздухе приближение нового снегопада.
– Новый снегопад, – повторил за ним Саймон, надевая рюкзак. – Снова снег.

Глава 6. Безымянные мертвецы

– …Итак, Друкхи ее нашел.
Мегвин запела:

Возлюбленная Ненаис’у, легконогая танцовщица, 
Лежала на зеленой траве, безмолвная, словно камень. 
Ее темные глаза смотрели в небо, 
И только яркая кровь дала ему ответ, 
Ее голова на земле, черные волосы растрепаны. 

Мегвин поднесла руку к глазам, прикрывая их от жалящего ветра, потом наклонилась вперед и принялась поправлять цветы на могильнике отца. Ветер разметал фиалки по камням, и только несколько сухих лепестков лежало на могиле Гвитинна, находившейся рядом. Когда же снова расцветут цветы, и она сможет ухаживать за последними приютами тех, кого она так любила, как они того заслуживают? Мегвин снова запела:

Он долго держал ее в объятиях, 
Весь окутанный серыми тенями вечер и всю стыдливую ночь. 
Столько, сколько она пролежала тут одна. 
Он смотрел на нее немигающими блестевшими глазами 
И пел песни о лишенном времени свете Востока, 
Шептал ей, что они дождутся солнца. 
Рассвет с золотыми руками 
Ласкал, но не мог согреть дитя соловья. 
Быстрый дух Ненаис’у бежал, лишившись дома. 
Крепко прижимал ее Друкхи к груди, 
А его голос эхом отзывался в лесах и пустошах. 
Там, где стучали два сердца, теперь билось одно… 

Мегвин замолчала, рассеянно размышляя, знала ли она когда-то остальные слова песни. Она помнила, как няня пела ее, когда она была совсем маленькой, печальная история о народе ситхи – Мирные, так называли их ее предки. Мегвин никогда не слышала легенду, которая легла в основу баллады, и не сомневалась, что ее старая няня тоже. Это была просто грустная песня из более счастливого времени, детства в Таиге… до того, как умерли ее брат и отец.
Она встала, стряхнула грязь с черной юбки и разбросала несколько увядших цветов в траве, пробивавшейся в могильнике Гвитинна. Когда Мегвин начала подниматься по тропинке, плотно запахнувшись в плащ, чтобы защититься от ледяного ветра, она в очередной раз подумала, как было бы хорошо присоединиться к брату и отцу Ллуту здесь, на мирном склоне горы. Ей совсем нечего ждать от жизни.
Она знала, что сказал бы Эолейр. Граф Над-Муллаха напомнит ей о том, что у ее народа не осталось никого, кроме Мегвин, чтобы направлять их и вдохновлять. «Надежда, – часто спокойно повторял Эолейр, наделенный лисьим умом, – подобна ремешку на седле короля – очень тонкая штука, но, если она лопнет, мир перевернется вверх ногами».
Мысли о графе вызвали у нее столь редкую вспышку гнева. Что он  понимает – что знает о смерти Эолейр, для которого жизнь – это дар богов? Он даже представить не может, как тяжело просыпаться по утрам, вспоминая, что те, кого она любила больше всего на свете, ушли навсегда, что ее народ лишился корней и наполнен злобой, и его ждет медленное унизительное уничтожение? Какой дар богов стоит серого груза боли и нескончаемого круговорота мрачных мыслей?
Эолейр, граф Над-Муллаха часто навещал ее в последнее время и разговаривал, как с ребенком. Когда-то, очень давно, Мегвин его полюбила, но ей хватало ума не рассчитывать на взимность. Высокая, как мужчина, неуклюжая и прямая в своих словах, скорее, похожая на дочь крестьянина, а не на принцессу – кто вообще мог ее любить? Но теперь, когда от дома Ллута-аб-Ллитинна остались только она и ее растерянная мачеха, Эолейр начал проявлять к ней интерес.
Впрочем, им двигали вовсе не низменные побуждения. Мегвин громко рассмеялась, и ей совсем не понравился звук собственного голоса. О боги, низменные мотивы? Только не благородный граф Эолейр. Это она ненавидела в нем больше всего остального: его бескомпромисную честь и доброту. Мегвин до смерти устала от жалости.
Кроме того, даже если – что совершенно невозможно – он решил получить выгоду для себя в эти смутные времена, что он мог бы выиграть, соединив свою судьбу с ее? Мегвин была младшей дочерью разрушенного Дома, правительницей раздробленного и почти уничтоженного народа. Эрнистирийцы превратились в дикарей, живущих в ненаселенных землях гор Грианспог, их унес в прежние первобытные пещеры разрушительный ураган, насланный на ее страну Верховным королем Элиасом и его приспешником риммером, Скали из Кальдскрика.
Так что, возможно, Эолейр прав, и она должна посвятить себя своему народу. Она последняя, в чьих жилах течет кровь Ллута, – слабая связь со счастливым прошлым, но единственная, имевшаяся у тех, кому посчастливилось спастись. Значит, она будет жить, но кто бы мог подумать, что эта необходимость станет таким тяжелым бременем.
Когда Мегвин шла по крутой тропинке, что-то мокрое коснулось ее лица, потом еще, она подняла голову и увидела крошечные белые пятнышки на фоне свинцового неба.
«Снег. – В ее застывшем сердце стало еще холоднее. – Снег в середине лета, в месяце тьягаре. Небесный Бриниох и все остальные боги действительно отвернулись от эрнистирийцев».

Когда она вошла в лагерь, ее приветствовал единственный страж, мальчишка лет десяти с красным мокрым носом. Несколько укутанных в меховые куртки детишек играли на заросших мхом камнях перед входом в пещеру, пытаясь поймать языками снежинки. Они шарахнулись от нее с широко раскрытыми глазами, когда она проходила мимо в развевающихся на ветру черных юбках.
«Они знают, что принцесса не в своем уме, – мрачно подумала она. – И кто бы так не решил? Принцесса целыми днями разговаривает сама с собой и больше ни с кем. Принцесса говорит только о смерти. Разумеется, принцесса безумна».
Она подумала, что стоило бы улыбнуться опасавшимся ее детям, но, взглянув на грязные лица и рваную одежду, решила, что испугает их еще больше, и быстро вошла в пещеру.
«Может быть, я действительно  сошла с ума? – вдруг подумала она. – А невероятная тяжесть, что так на меня давит, и есть безумие? И эти гнетущие мысли, от которых голова становится подобной мечущимся рукам тонущего пловца, безуспешно сражающегося за жизнь…»
Большая пещера была по большей части пустой. Старый Краобан, медленно выздоравливавший после ран, полученных во время тщетной попытки защитить Эрнисдарк, лежал рядом с огороженным очагом и о чем-то тихо разговаривал с Арнораном, одним из любимых менестрелей ее отца. Когда Мегвин подошла, оба подняли головы, и она увидела, что они изучают ее лицо, пытаясь понять, какое сегодня у принцессы настроение. Арноран начал подниматься, но она махнула рукой, чтобы он оставался на месте.
– Снег пошел, – сказала она.
Краобан пожал плечами. Старый рыцарь был почти лысым, если не считать нескольких завитков седых волос, и его голова походила на головоломку, составленную из тонких голубых вен.
– Плохо, миледи, совсем плохо. У нас еще осталось немного скота, но мы и так вынуждены тесниться всего в нескольких пещерах, и это при том, что большинство проводит практически весь день на улице.
– Сюда придут еще люди. – Арноран покачал головой. Он был не таким старым, как Краобан, но заметно более тщедушным. – Очень рассерженные люди.
– А ты знаешь песню «Камень Расставания»? – неожиданно спросила Мегвин у менестреля. – Она очень старая, про ситхи и про то, как умерла женщина по имени Ненаис’у.
– Мне кажется, я ее знал, давно, – ответил Арноран и прищурился, глядя в огонь и пытаясь вспомнить. – Это старая песня, очень, очень старая.
– Тебе не нужно петь слова, – сказала Мегвин и уселась, скрестив ноги, рядом с ним, плотно, точно кожу на барабане, натянув юбку между коленями. – Просто сыграй мелодию.
Арноран потянулся к арфе и взял несколько неуверенных нот.
– Я не думаю, что помню…
– Неважно, попытайся. – Мегвин пожалела, что не может сказать что-то такое, от чего на их лицах появились бы улыбки, хотя бы на мгновение. Разве ее народ заслужил всегда видеть ее в трауре? – Было бы хорошо, – проговорила она наконец, – подумать о прежних временах.
Арноран кивнул и с закрытыми глазами пробежал пальцами по струнам, видимо, в темноте ему было проще вспомнить мотив. А потом начал изящную мелодию, наполненную диковинными нотами, дрожавшими на грани диссонанса, но не переходившими за него. Пока он играл, Мегвин тоже закрыла глаза и снова услышала голос няни из далекого детства, которая рассказывала историю Друкхи и Ненаис’у – какие же странные имена у героев старых баллад! – пела об их любви и трагической гибели, про враждовавшие семьи.
Музыка продолжала звучать, и мысли Мегвин наполнили образы далекого и не слишком прошлого. Она видела перед собой бледного Друкхи, склонившегося к земле от горя, а потом дающего клятву отомстить – но у него было наполненное болью лицо ее брата Гвитинна. И распростертое на зеленой траве безжизненное тело Ненаис’у – разве это не сама Мегвин?
Арноран перестал играть, и Мегвин открыла глаза, она не знала, как давно стихла музыка.
– Когда Друкхи умер, отомстив за свою жену, – сказала она, будто продолжая прерванный разговор, – его семья не могла больше жить в мире с семьей Ненаис’у.
Арноран и Краобан переглянулись, но она, не обращая на них внимания, продолжала:
– Я вспомнила их историю. Мне пела эту песню няня. Семья Друкхи бежала от своих врагов, далеко-далеко, чтобы жить отдельно. – Через мгновение она повернулась и посмотрела на Краобана. – Когда Эолейр и остальные вернутся из своей экспедиции?
Старик принялся считать на пальцах.
– Они должны быть здесь, когда народится новая луна, немного меньше, чем через две недели.
Мегвин встала.
– Некоторые из этих пещер уходят далеко в сердце горы, верно? – сказала она.
– В Грианспоге всегда имелись глубокие пещеры, – медленно кивнул Краобан, пытаясь понять, что она имеет в виду. – А некоторые еще сильнее углубили для добычи ископаемых.
– Тогда завтра на рассвете мы начнем их исследовать. К тому времени, когда граф и его люди вернутся, мы будем готовы перебраться.
– Куда, миледи? – удивленно прищурился Краобан. – Куда перебираться, миледи Мегвин?
– Дальше, в глубь гор, – ответила она. – Я поняла это, когда Арноран играл. Мы, как семья Друкхи из песни: мы не можем больше здесь жить. – Она потерла руки, стараясь согреть их в холодной пещере. – Больше не осталось ничего и никого, кто смог бы прогнать Скали.
– Но миледи! – вскричал Арноран, которого так удивили слова Мегвин, что он осмелился ее перебить. – У нас есть Эолейр и вместе с ним много храбрых эрнистирийцев…
– Прогнать Скали некому, – сердито повторила она. – И, вне всякого сомнения, тан Кальдскрика посчитает луга Эрнистира гораздо более приятным местом в это жутко холодное лето, чем его собственные земли в Риммерсгарде. Если мы здесь останемся, рано или поздно они нас найдут и, точно кроликов, перебьют прямо перед входом в пещеры. – Ее голос стал набирать силу. – Но, если мы уйдем глубже в сердце гор, они нас никогда  не отыщут. И тогда Эрнистир будет жить, вдалеке от безумия Элиаса, Скали и остальных наших врагов!
Старый Краобан не сводил с нее обеспокоенного взгляда. Мегвин знала, что он задает себе тот же вопрос, что и все остальные: неужели Мегвин лишилась разума из-за своих потерь, из-за их  потерь?
«Возможно, так и есть, – подумала она, – но не в этом. Я уверена, что права».
– Но, леди Мегвин, – проговорил старый советник, – что мы будем есть? Из чего будем делать одежду, как выращивать зерно?..
– Ты же сам сказал, что горы пронизаны тоннелями, – ответила она. – Если мы их найдем и хорошо изучим, мы сможем жить в глубоких пещерах, в безопасности от Скали, и выходить наружу там, где захотим, чтобы охотиться, собирать припасы, даже нападать на лагеря Кальдскрика, если пожелаем!
– Но… но… – старик повернулся к Арнорану, однако арфист молчал. – Как ваша мать отнесется к такому плану? – спросил он, наконец.
Мегвин презрительно фыркнула.
– Моя мачеха  дни напролет сидит с другими женщинами, жалуясь на то, как сильно она хочет есть. Пользы от Инавен не больше, чем от ребенка.
– Тогда каким будет мнение Эолейра, нашего храброго графа?
Мегвин смотрела на дрожавшие руки Краобана и его бесцветные глаза, и на мгновение ей стало его жаль, но это не прогнало гнева.
– Граф Над-Мулаха сможет высказать нам свое мнение, но запомни, Краобан, он не командует мной . Эолейр поклялся в верности дому моего отца и будет делать то, скажу я !
Она пошла к выходу из пещеры, слыша их тихое перешептывание у очага. Пронзительный холод снаружи не сумел охладить ее разгоряченное лицо, хотя она довольно долго стояла на ветру со снегом.

* * *

Граф Утаниата Гутвульф проснулся, когда в полночь зазвонил колокол на высокой Башне Зеленого ангела в Хейхолте, а потом постепенно все звуки стихли.
Гутвульф закрыл глаза, дожидаясь, когда сон к нему вернется, но он от него бежал. Перед его мысленным взором проносились одна картина за другой, сцены сражений и турниров, сухое повторение придворного этикета, хаос охоты. И всюду на первом плане возникало лицо короля Элиаса – вспышка пронизанного страхом облегчения, поспешно спрятанного, которое увидел Гутвульф, когда прорвался сквозь кольцо атаковавших его врагов, чтобы спасти друга во время Войны тритингов; пустое, безнадежное выражение, с которым Элиас выслушал известие о смерти своей жены Илиссы; и самое неприятное, это скрытный, ликующий и одновременно смущенный взгляд, появлявшийся всякий раз, когда они встречались.
Граф выругался и сел, он понял, что сон к нему уже не вернется, по крайней мере, быстро.
Гутвульф не стал зажигать лампу, оделся в темноте, в мелких брызгах сияния звезд, проникавшего сквозь узкое окно, и переступил через слугу, который спал на полу в ногах кровати. Потом он надел плащ поверх ночной сорочки и тапочки и вышел в коридор. Одурманенный глупыми, беспокойными мыслями, он решил, что вполне может погулять часок.
В коридорах Хейхолта никого не было, ни стражи, ни слуг. Тут и там ярко пылали факелы, установленные в держателях на стенах, граф слышал едва различимые шепоты, которые проносились по темным проходам, – голоса стражников на стенах, так он решил, бестелесные и призрачные из-за большого расстояния.
Гутвульф вздрогнул от холода.
«Мне нужна женщина, – подумал он, – теплое тело в постели, глупый щебечущий голос, который я могу заставить замолчать, когда мне захочется, и позволить ему звучать в другие моменты. Такая монашеская жизнь лишает мужчину его истинной сущности».
Он повернул и зашагал по коридору, который вел в помещения для слуг. Он приметил соблазнительную кудрявую горничную, она точно ему не откажет – разве она не говорила, что ее жених погиб при Балбек-Хилл, и теперь она осталась совсем одна?
«Если у нее траур… ха, тогда я стану  монахом!»

Громадная дверь в помещения для слуг оказалась запертой. Гутвульф рыкнул и потянул ее на себя, но она была закрыта на засов с другой стороны. Он собрался колотить в тяжелую дубовую дверь кулаком до тех пор, пока кто-нибудь не откроет – и сразу поймет, что он в ярости, – но передумал. В коридорах Хейхолта царила такая странная тишина, что Гутвульф решил не привлекать к себе внимания. Кроме того, сказал он себе, кудрявая девка не стоит того, чтобы поднимать из-за нее шум.
Гутвульф отошел от двери, потирая заросший щетиной подбородок, и краем глаза увидел бледную тень, которая свернула за угол коридора. Он быстро повернулся, удивленный странным видением, но ничего не обнаружил. Тогда Гутвульф прошел несколько шагов и заглянул за угол. Ничего. По коридору проплыл прерывавшийся шепот – что-то бормотавший, будто от боли, женский голос. Гутвульф резко развернулся на каблуках и зашагал назад, к своим покоям.
«Это ночь так шутит, – проворчал он тихонько. – Закрытые двери, пустые коридоры – истекающий кровью Усирис, такое впечатление, что во всем Хейхолте вообще никого нет!»
Неожиданно Гутвульф остановился и принялся оглядываться по сторонам. Что это за коридор? Он не узнавал гладко отполированные плитки пола и висевшие на темной стене и окутанные тенями знамена необычной формы. Если только он не свернул не туда и не заблудился, он оказался в прогулочном коридоре часовни. Гутвульф вернулся назад к тому месту, где коридоры расходились в разные стороны, и выбрал второй. Теперь, несмотря на то, что новый проход был совершенно неприметным, без каких-то отличительных черт, если не считать нескольких узких окон, Гутвульф не сомневался, что снова нашел нужную дорогу.
Он ухватился за подоконник одного из окон, подтянулся и повис на сильных руках. Он ожидал увидеть либо передний, либо боковой двор часовни…
Удивленный Гутвульф разжал руки и соскользнул вниз, у него подогнулись колени, и он упал на пол, но быстро вскочил на ноги, чувствуя, как отчаянно колотится в груди сердце, и снова потянулся к окну, чтобы убедиться, что глаза его не обманули.
Это действительно был двор часовни, погрузившийся в глубокие ночные тени, как ему и следовало.
Но тогда что он увидел в первый раз? Там были белые стены и лес высоких шпилей, которые он сначала принял за деревья, но уже в следующее мгновение понял, что это башни – изящные минареты, тонкие иглы цвета слоновой кости, сиявшие в лунном свете, словно напитанные им. В Хейхолте таких не было!
Но вот же! Глаза говорили ему, что все правильно, как и должно быть. Двор, дверь с навесом, ведущая в часовню, кусты вдоль дорожек, похожие на дремлющих овец. Дальше залитый лунным светом и едва различимый силуэт Башни Зеленого ангела – одинокий палец, указывающий в небо, там, где он мгновение назад видел дюжину рук, тянувшихся вверх, словно в молитве.
Гутвульф спустился на пол и прислонился к холодному камню. Итак, что он увидел в первый раз? Шутки ночи? Нет, обман зрения тут ни при чем. Это болезнь, безумие… или колдовство!
Через мгновение он взял себя в руки и, качая головой, выпрямился.
«Успокойся, болван. Ты вовсе не сошел с ума, это результат того, что ты слишком много думаешь, слишком из-за всего волнуешься, совсем как женщина. Мой господин частенько сидел по ночам, глядя широко раскрытыми глазами в огонь, и говорил, что видит призраков. И тем не менее, с головой у него было все в порядке, когда он умер, прожив семьдесят лет. Нет, причина в бесконечных размышлениях о новом короле, которые тебя мучают. Вполне возможно, нас со всех сторон окружает черная магия – клянусь богом, я не стану утверждать, будто ее нет, после всего, что произошло в этот проклятый год, – но не здесь, в Хейхолте».
Гутвульф знал, что когда-то, много сотен лет назад, замок принадлежал Прекрасному народу, но сейчас он так надежно защищен от них заклинаниями и самыми разными талисманами, что на земле нет другого такого места, куда они не в силах попасть.
«Нет, – подумал Гутвульф. – Это перемены, произошедшие с королем, наполняют меня странными мыслями: то, как он от безумной ярости вдруг мгновенно переходит к детскому беспокойству».
Он направился к двери в конце коридора и вышел во двор, где все выглядело так, как он видел в последний раз. Одинокий огонек светился в одном из окон, в личных покоях короля в дальнем конце сада.
«Элиас не спит. – Гутвульф задумался. – С тех пор как Джошуа начал строить против него козни, Элиаса мучает бессонница».
Гутвульф направился через сад в сторону покоев короля, чувствуя, как холодный не по сезону ветер цепляется за голые щиколотки. Он решил поговорить со своим старым другом Элиасом в этот тихий ночной час, когда люди перестают скрывать правду. Он потребует, чтобы король рассказал ему про Прайрата и жуткую армию, которую призвал и которая, подобно белой саранче, уничтожила Наглимунд. Гутвульф и король слишком долго были соратниками, чтобы граф позволил их дружбе развалиться, словно проржавевшие доспехи. Сегодня Гутвульф выяснит, какие зловещие проблемы заставляют Элиаса так странно себя вести. Это будет их первый разговор без Прайрата за год, и тот не будет болтаться поблизости, наблюдая за происходящим своими черными, как у хорька, глазами, прислушиваясь к каждому слову.
Дверь, ведущая в сад, оказалась запертой, но большой ключ, который Элиас дал Гутвульфу, когда взошел на трон, по-прежнему висел на веревке у него на шее. Солдатская практичность не позволяла ему его снять, хотя прошло много месяцев с тех пор, как король призывал его, чтобы поручить секретную миссию.
Замок остался прежним, и тяжелая дверь без единого звука распахнулась внутрь, что обрадовало Гутвульфа, хотя он и сам не знал почему.
Когда он начал подниматься по лестнице, направляясь к покоям короля, Гутвульф с удивлением обнаружил, что у внутренней двери нет ни одного стражника. Неужели Элиас так уверен в своем могуществе, что даже не боится наемных убийц? Это совсем не вязалось с его поведением после возвращения из Наглимунда.
Ступив на верхнюю площадку, Гутвульф услышал приглушенные голоса. Его охватило дурное предчувствие, и, наклонившись вперед, он приложил ухо к замочной скважине и нахмурился.
«Мне бы следовало догадаться, – мрачно подумал он, – я узнаю лающий голос Прайрата где угодно. Будь ты проклят, противоестественный ублюдок, неужели ты не можешь оставить короля в покое хотя бы ненадолго?»
Пока Гутвульф раздумывал, следует ли постучать в дверь, он услышал тихое бормотоание Элиаса, а потом третий голос, от которого его рука застыла в воздухе.
Новый голос был пронзительным и одновременно нежным, и каким-то чуждым. В его интонациях слышались не присущие людям нотки, и он подействовал на Гутвульфа, точно ушат ледяной воды – волоски у него на руках зашевелились, и он начал задыхаться. Гутвульфу показалось, что он уловил слова «меч» и «горы», прежде чем на него накатил жуткий страх, от которого он буквально оцепенел. Он так быстро отступил от двери, что чудом не скатился вниз по лестнице.
«Неужели исчадия ада явились сюда? – спрашивал себя Гутвульф. Он вытер вспотевшие ладони о ночную сорочку и начал спускаться по лестнице. – Какие демоны творят тут свои дела? Неужели Элиас сошел с ума? Неужели лишился души?»
Голоса стали громче, потом дверь заскрипела, когда кто-то поднял внутренний засов. Все мысли о разговоре с королем покинули Гутвульфа, он знал только, что не хочет, чтобы его поймали у замочной скважины, не хочет встречаться с существом с таким необычным голосом. В отчаянии он принялся озираться по сторонам, пытаясь найти место, чтобы спрятаться, но лестница была очень узкой. Он быстро промчался вниз по ступеням и уже добрался до входной двери, когда услышал шаги на площадке наверху. Гутвульф нырнул в альков под лестницей, где было темно, в тот момент, когда заскрипели ступени. Две фигуры, одна более четкая, чем другая, остановились у двери.
– Король доволен новостями, – сказал Прайрат.
Более темная тень промолчала, в глубине капюшона виднелось белое пятно лица. Прайрат шагнул в дверь, и его алое одеяние стало фиолетово-голубым в свете луны, когда он принялся осторожно вертеть головой, оглядывая сад. За ним последовало непонятное существо.
Неожиданно Гутвульфа охватила ярость, поглотившая даже необъяснимый страх. Граф Утаниата прячется под лестницей – и от кого? От существа, с которым проклятый священник обращается дружелюбно, словно с деревенским дядюшкой!
– Прайрат! – крикнул Гутвульф, выходя из своего укрытия. – Я хочу с вами поговорить…
Ноги графа в домашних тапочках заскрипели по гравию, и он остановился. Священник стоял перед ним посреди дорожки, один. Ветер вздыхал в живой изгороди, шелестел в листьях деревьев, но больше граф ничего не слышал и не видел никакого движения.
– Граф Гутвульф! – сказал Прайрат и удивленно припонял бровь. – Что вы здесь делаете? Да еще в такой час. – Он окинул графа взглядом, отметив то, как тот был одет. – Вам не спится?
– Да… нет, будьте вы прокляты, это неважно! Я собирался навестить короля!
Прайрат кивнул.
– Ах так, хорошо, я только что покинул его величество. Он принял снотворный настой, так что то, о чем вы хотели с ним поговорить, должно подождать до завтрашнего утра.
Гутвульф посмотрел на насмешливую луну, потом окинул взглядом сад, там никого не было, кроме них двоих. У него вдруг закружилась голова, и он почувствовал, что его обманули собственные ощущения.
– Вы были с королем наедине? – спросил он наконец.
Священник мгновение не сводил с него глаз.
– Если не считать его нового виночерпия и пары личных слуг во внешних комнатах. А почему вы спрашиваете?
Граф почувствовал, что у него окончательно ушла земля из-под ног.
– Виночерпий? Ну, просто я хотел знать… я подумал… – Гутвульф изо всех сил старался сохранить достоинство. – У этой двери нет стражников. – Он показал на дверь.
– Когда такой могучий воин, как вы, разгуливает по саду, вряд ли в них есть необходимость. – Прайрат улыбнулся. – Однако вы правы, я поговорю об этом завтра с главным констеблем. А теперь прошу меня простить, меня ждет моя узкая кровать. Прошедший день был тяжелым, наполненным кучей государственных дел. Спокойной вам ночи.
В вихре алого одеяния священник повернулся и зашагал прочь, вскоре скрывшись в тенях в дальнем конце сада.

* * *

К нему вернулся дух путника, когда он ехал на лошади по бесконечному снегу, но собственное имя по-прежнему ускользало. Он не мог вспомнить, как получилось, что он сидит в седле, и его ли это лошадь. Не помнил, где был и что стало причиной жуткой боли, терзавшей его тело, лишавшей силы и уверенности руки и ноги. Он знал только, что должен двигаться в сторону какого-то места за горизонтом, следуя за изгибавшейся линией звезд, что сияли по ночам на небе на северо-западе. Он забыл, что это за место.
Он останавливался лишь изредка, чтобы поспать, а все остальное время находился в полусне, словно ехал по длинному белому тоннелю, наполненному ветром и льдом, которому, казалось, не будет конца. Его навещали призраки, огромная толпа бездомных мертвецов, шагавших рядом с его стременами. Некоторых убил он сам – по крайней мере, так говорили их бледные лица, – другие, назойливые и требовательные, те, для кого он убивал. Но сейчас ни у кого из них не было власти над ним. Лишившись имени, он стал таким же фантомом, как они.
Они путешествовали вместе, безымянный мужчина и мертвецы без имен: одинокий всадник и шепчущая, бесплотная толпа, которая сопровождала его, точно пена на океанской волне.

Всякий раз, когда умирало солнце и звезды расцветали на мерцающем северо-западе неба, он делал ножом зарубку на седле. Иногда, если солнце скрывалось за тучами, дождь со снегом падал с темного неба, и ветер не пускал на него звезды, он все равно делал отметину на седле. Когда он смотрел на бледные полосы на потемневшей от масла коже, ему становилось спокойнее, это служило доказательством того, что в вечном однообразии гор, камней и снежных равнин что-то может меняться, и он не просто бессмысленно ползет по кругу, точно слепое насекомое по краю чашки. Еще одним признаком времени был голод, который перекрикивал даже самую ужасную боль в его теле. Но и он тоже приносил ему своего рода утешение. Если ты хочешь есть, значит, ты жив. Умерев, он мог оказаться среди шепчущих теней, что его окружали, и вечно вздыхать и парить в ледяной пустоте. Пока он живет, остается надежда, пусть слабая и холодная – хотя какая, он не мог вспомнить.
На одиннадцатой отметине на седле его лошадь пала. Мгновение назад они пробирались вперед, сражаясь с недавно выпавшим снегом, и вдруг его конь медленно опустился на колени, задрожал, а потом упал, разбросав во все стороны бесшумный фонтан снега. Через некоторое время он выбрался из седла, боль во всем теле стала далекой, как звезды, за которыми он следовал. Он поднялся на ноги и, спотыкаясь, пошел дальше.
Солнце еще два раза вставало и уходило на покой, а он продолжал идти вперед. Даже призраки исчезли, сметенные воющим ветром и снегом. Он подумал, что стало холоднее, только вот не мог вспомнить наверняка, что такое холод.
Когда в следующий раз на стылое серое небо взошло солнце, ветер и снегопад стихли, и на землю стали падать легкие, подобные белым перьям, снежинки. Впереди, на горизонте, появилась гора, суровая и зазубренная, точно пасть акулы. Ее вершину венчала темная корона из черных туч, к которым из трещин на склонах горы медленно плыли дым и пар. Увидев ее, он упал на колени и произнес безмолвную благодарственную молитву. Он все еще не вспомнил своего имени, но знал, что это нужное ему место.
Когда прошли еще одна ночь и один день, он обнаружил, что приближается к тени горы и теперь идет по стране ледяных гор и темных долин. Здесь жили смертные мужчины и женщины, беловолосые, с глазами, в которых застыла вечная подозрительность, они ютились в клановых домах с тяжелыми черными балками, построенных из камня, промазанного засохшей грязью. Он обходил их унылые деревни, хотя они казались ему смутно знакомыми.
Еще один тяжелый день, наполненный болью, привел его за границы поселений, и гора уже закрывала небо так, что даже солнце казалось маленьким и далеким, а вокруг царило подобие вечного вечера. Иногда спотыкаясь, а порой ползком он взобрался по ступенькам на очень старую дорогу, шедшую сквозь холмы у подножия горы, через серебристые, раскрашенные морозом руины давно умершего города. Над окутанными тенями хребтами горы, точно пустые глазницы черепов, нависали арки.
Наконец, когда до цели оставалось совсем немного, силы его оставили. Потрескавшаяся ледяная дорога заканчивалась у громадных, прорубленных в склоне горы ворот, которые были выше башни и сделаны из халцедонового кварца, ослепительного алебастра и ведьминого дерева, они держались на петлях из черного гранита, их украшали диковинные фигуры и еще более странные руны. Он остановился перед ними, чувствуя, как жизнь покидает измученное тело. Когда на него начал опускаться смертельный мрак, мощные ворота открылись и из них вышли белые фигуры, прекрасные, точно лед в лучах солнца, и одновременно жуткие, как сама зима. Они наблюдали за его приближением, видели каждый шаг по заснеженным пустошам и то, как он сражался с болью и слабостью. Теперь, удовлетворив свое непонятное любопытство, они отнесли его в глубину горы.

Безымянный путник пришел в себя в большом зале со столбами, в самом сердце горы. Дым и пар, поднимавшиеся от громадного колодца посреди зала, смешивались со снегом, метавшимся под невозможно высоким потолком. Он довольно долго лежал, глядя на проносившиеся наверху тучи, больше он ничего не мог. Когда же, наконец, он сумел переместить взгляд чуть дальше, то увидел невероятных размеров трон из черного камня, весь покрытый инеем. На нем сидела женщина в белом одеянии и серебряной маске, сиявшей, точно лазурное пламя, и отражавшей свет, вырывавшийся из колодца. Неожиданно он почувствовал, что его наполняет восторг, но одновременно испытал жуткий стыд.
– Госпожа, – вскричал он, когда мощным потоком к нему вернулись воспоминания. – Убейте меня, госпожа! Возьмите мою жизнь, потому что я вас подвел!
Серебряная маска наклонилась к нему, и в тенях огромного зала зазвучало лишенное слов песнопение, там, откуда на него смотрели блестевшие глаза наблюдателей, словно призраки, сопровождавшие его по снежной пустыне, вернулись, чтобы судить и стать свидетелями его позора.
– Молчи, –  приказала Утук’ку, и ее жуткий голос будто схватил его невидимыми руками и наложил сковывавшее льдом заклинание, которое превратило его в камень. – Я узнаю все, что мне нужно. 
После полученных им ран и жуткого путешествия по снегам боль стала такой всеобъемлющей, что он забыл о существовании других ощущений. Он нес свою муку, не обращая на нее внимания, так же, как и на отсутствие имени, но то были страдания тела. Сейчас же он получил напоминание – как и большинство тех, кто оказывался в Стормспайке, – о том, что существует иная боль, превосходящая все, даже самые страшные, телесные раны, боль, которую не прогонит возможность смерти.
Утук’ку, хозяйка горы, такая древняя, что ее возраст оставался за пределами понимания, многое у него узнала. Наверное, она могла бы сделать это, не насылая столь жуткие страдания, но, если подобное милосердие и было возможно, она решила его не демонстрировать.
Он отчаянно кричал, и в огромном зале разгуливало эхо его диких воплей, наполненных болью.
Ледяные мысли Королевы норнов проносились через него, разрывая его существо холодными равнодушными когтями. Таких страшных мучений он еще не испытывал в жизни, они превосходили все, что существовало на свете, страх и даже воображение. Эта боль опустошила его, а он превратился в беспомощного наблюдателя. Все, что происходило, все, что он пережил, она вырвала и разглядывала его самые потаенные мысли, даже саму сущность; ему казалось, будто она вспорола его тело, как пойманную рыбу, и вытащила наружу отчаянно сопротивлявшуюся душу.
Он снова увидел погоню в горах Урмшейма, и как тот, кого он преследовал, нашел меч, который они искали, свое собственное сражение со смертными и ситхи. Еще раз стал свидетелем появления снежного дракона, и как получил свою жуткую рану, как окровавленный и разбитый оказался похороненным под глыбами многовекового льда. А потом, словно он смотрел со стороны на незнакомца, увидел умирающее существо, пробиравшееся по снегу в сторону Стормспайка, несчастного без имени, потерявшего свою добычу и отряд, и даже шлем в форме головы гончей, знак первого смертного, удостоившегося чести стать Королевским Охотником. Наконец картины его позора рассеялись.
Утук’ку снова кивнула, а ее серебряная маска, казалось, смотрела на завихрения тумана над Колодцем Дышащей Арфы.
– Не тебе говорить, подвел ты меня или нет, смертный,  – сказала она наконец. – Но знай, что я не испытываю неудовольствия. Я узнала сегодня много полезного. Мир продолжает вращаться, но он направляется в нашу сторону .
Она подняла руку, и пение в тенях огромного зала стало набирать силу. Казалось, будто что-то очень большое шевелится в глубине Колодца, заставляя испарения танцевать.
– Я возвращаю тебе твое имя, Инген Джеггер, –  сказала Утук’ку. – И ты остаешься Королевским Охотником . – Она взяла с коленей новый ослепительно-белый шлем в форме головы гончей, вышедшей на охоту, глаза и высунутый язык были сделаны из того же красного самоцвета, острые, как кинжалы, зубы в открытой пасти – из слоновой кости. – И я отправлю тебя в погоню за добычей, за которой еще не охотился ни один смертный .
В Колодце Арфы возникло яркое сияние, залившее высокие столбы, и по залу прокатились раскаты грома, такого глухого, что казалось, будто от него сотряслось само основание горы. Инген Джеггер почувствовал, как его наполняет восторг, и дал тысячу безмолвных клятв своей госпоже.
– Но сначала ты должен выспаться, а лекари займутся твоими ранами, –  сказала Серебряная Маска. – Ты зашел дальше в царство смерти, чем дано любому смертному, – и вернулся. Ты станешь сильнее, потому что твое новое задание будет очень тяжелым. 
Свет внезапно погас, словно его поглотила черная туча.

* * *

В лесу все еще царила глубокая ночь. После криков и шума Деорноту, которому Эйстан помог подняться на ноги, казалось, будто тишина звенит колокольчиками у него в ушах.
– Усирис на Дереве, посмотри-ка вон туда, – сказал риммер. Все еще не пришедший в себя Деорнот огляделся по сторонам, пытаясь понять, что он сделал и почему Эйстан так странно на него смотрит.
– Джошуа, – позвал риммер, – идите сюда!
Принц убрал Найдел в ножны и шагнул вперед. Деорнот увидел, что к ним подошли остальные.
– Для разнообразия, они не исчезли после того, как нанесли удар, – мрачно заметил Джошуа. – Деорнот, ты в порядке?
Рыцарь, который так и не пришел в себя, покачал головой.
– Голова болит, – сказал он.
Интересно, на что они все смотрят?
– Оно… приставило нож к моему горлу, – удивленно проговорил Стрэнгъярд. – Сэр Деорнот меня спас.
Джошуа наклонился к Деорноту, а потом, удивив его, опустился на одно колено.
– Спаси нас Эйдон, – пробормотал принц.
Деорнот наконец посмотрел вниз и увидел на земле возле своих ног скорченное, одетое в черное тело норна, с которым он сражался. Лунный свет озарял мертвенно-бледное лицо, на белой коже выделялись яркие пятна крови. В руке у него был все еще зажат невероятно острый нож.
– Мой Бог! – пробормотал Деорнот и покачнулся.
Джошуа наклонился поближе к телу.
– Ты нанес ему очень сильный удар, старый друг, – сказал он, но тут у него широко раскрылись глаза, он быстро выпрямился, и Найдел снова покинул ножны. – Он пошевелился, – сказал Джошуа, стараясь, чтобы голос прозвучал ровно.
– Это ненадолго, – заявил Эйнскалдир, поднимая топор, но Джошуа резко выбросил вперед руку, и его меч оказался между риммером и норном.
– Нет. – Джошуа знаком показал, чтобы остальные отступили подальше. – Убивать его глупо.
– Но ведь он пытался нас прикончить! – прошипел Изорн. Сын герцога только что вернулся, держа в руке факел, который он зажег огнивом. – Вспомните, что они сделали с Наглимундом.
Норн зашевелился, словно у него затекло тело.
– Ты стоишь слишком близко, Джошуа! – крикнула Воршева. – Отойди от него!
Принц холодно на нее посмотрел, но даже не пошевелился, лишь немного опустил острие Найдела и прижал его к груди пленника. Глаза норна распахнулись, и он сделал глубокий вдох, раскрыв окровавленные губы.
– Ай, Наккига, –  хрипло проговорил норн, шевеля паучьими пальцами, – о’до’тке стажо. 
– Но он же язычник, принц Джошуа, – сказал Изорн. – Он не говорит на человеческом языке.
Джошуа промолчал, но еще раз ткнул острием меча норна, в глазах которого странным фиолетовым сиянием отразился свет факела. Прищуренный взгляд поднялся по тонкому лезвию Найдела и наконец остановился на Джошуа.
– Я говорю, – медленно сказал норн. – Говорю на вашем языке. – Его голос был холодным и пронзительным, точно стеклянная флейта. – Скоро на нем будут разговаривать только мертвецы.
Норн сел и стал вертеть головой, осторожно оглядываясь по сторонам. Меч принца следовал за каждым его перемещением. Казалось, тело норна соединено в диковинных местах, он двигался легко и уверенно там, где человеку это было бы сложно, а в остальном резко и неуклюже, будто что-то ему мешало. Кое-кто из наблюдавших за ним отошли на несколько шагов, опасаясь, что норн достаточно силен, чтобы не выказывать боли, несмотря на разбитый и окровавленный нос и множество других ран на теле.
– Гутрун, Воршева… – заговорил Джошуа, продолжая смотореть на пленника. Под паутиной высыхающей крови лицо норна, казалось, сияет, словно луна. – И вы, Стрэнгъярд… – продолжал принц. – Арфист и Тайгер там одни. Отправляйтесь к ним и разведите костер. Нам теперь не имеет смысла прятаться.
– И никогда не было, смертный, – заявило существо на земле.
Воршева собралась что-то возразить, но заставила себя промолчать. Женщины отвернулись, отец Стрэнгъярд, сотворив знак Дерева и с беспокойством покряхтывая, последовал за ними.
– А теперь, исчадие ада, говори. Почему ты нас преследовал? – И, хотя голос принца прозвучал резко, Деорноту показалось, что на лице принца появилось что-то сродни восхищению.
– Я вам ничего не скажу. – Тонкие губы раздвинулись в насмешливой ухмылке. – Жалкие существа с короткой жизнью. Неужели вы еще не привыкли умирать, не получив ответов на свои вопросы?
Охваченный яростью Деорнот шагнул вперед и ногой в сапоге лягнул норна в бок, тот поморщился, но больше никак не показал, что испытал боль. – Ты выкормыш дьявола, а демоны – мастера лжи, – прорычал Деорнот.
Голова у него отчаянно болела, и вид ухмылявшегося костлявого существа вызывал непереносимое отвращение. Он вспомнил, как они, точно черви, наводнили Наглимунд, и его затошнило.
– Деорнот… – в голосе Джошуа прозвучало предупреждение, потом он снова обратился к пленнику: – Если вы такие могущественные, почему же тогда не убили нас и продолжали за нами гнаться? Почему тратите свое время на тех, кто настолько вас ниже?
– Не бойся, мы не собираемся долго ждать. – В насмешливом голосе норна появилось удовлетворение. – Вы меня поймали, но мои товарищи узнали все, что нам требовалось. Вы уже можете начать читать свои последние молитвы человечку на палке, которому поклоняетесь. Нас уже ничто не остановит.
Теперь уже Эйнскалдир с рычанием бросился на норна.
– Пес! – выкрикнул он. – Богохульствующий пес!
– Молчать! – рявкнул Джошуа. – Он намеренно так себя ведет. – Деорнот осторожно коснулся мускулистой руки Эйнскалдира, он знал, что нельзя легкомысленно хватать риммера, отличавшегося холодным, но вспыльчивым нравом. – Итак, – продолжал Джошуа, – что ты имел в виду, когда сказал «узнали все, что вам требовалось»? И что же это такое? Говори, или я позволю Эйнскалдиру тобой заняться.
Норн рассмеялся, и его смех напоминал шелест ветра в сухих листьях, но Деорноту показалось, что он заметил, как в пурпурных глазах промелькнуло новое выражение, когда он услышал слова Джошуа. Похоже, принц нанес удар по какому-то больному месту.
– В таком случае, убейте меня – быстро или медленно, – издевательски заявил пленник. – Я больше ничего не скажу. Ваше время – время смертных, изворотливых и надоедливых, как насекомые, – почти закончилось. Убейте меня. Те, что не знают света, споют обо мне в самых нижних залах Наккиги. Мои дети будут с гордостью вспоминать мое имя.
– Дети? – удивленно переспросил Изорн.
Пленник с ледяным презрением посмотрел на светловолосого северянина, но промолчал.
– Почему? – потребовал ответа Джошуа. – Зачем вам заключать союз со смертными? И какую опасность мы можем представлять для вас в вашем далеком северном доме? И что выиграет Король Бурь от этого безумия?
Норн молча на него уставился.
– Говори, да будет проклята твоя бледная душа!
Ничего.
– И что нам с ним делать? – вздохнув, тихо проговорил Джошуа, будто обращаясь к самому себе.
– Вот что! – Эйнскалдир вырвался от державшего его Деорнота и поднял топор.
Норн смотрел на него одно короткое мгновение, его угловатое лицо было подобно испачканной кровью маске из слоновой кости, а потом риммер опустил топор и разрубил череп пленника, который снова повалился на землю. Худое тело норна начало извиваться, сложилось пополам, вытянулось, затем снова дернулось вперед, как будто на шарнирах. Над головой возникла кровавая дымка. Его жуткие предсмертные судороги напоминали однообразные движения раздавленного сверчка. Через несколько мгновений Деорнот отвернулся.
– Будь ты проклят, Эйнскалдир , – сказал наконец Джошуа, голос которого дрожал от ярости. – Как ты смел?  Я не приказывал тебе это делать!
– А если бы я его не прикончил, что тогда? – спросил Эйнскалдир. – Мы взяли бы его с собой, чтобы проснуться и увидеть, как ухмыляющееся лицо, похожее на мертвеца, нависло над вами? – Казалось, уверенности у него поубавилось, хотя голос наполнял гнев.
– Клянусь добрым Богом, риммер, неужели ты не можешь подождать прежде, чем нанести удар? Если ты не уважаешь меня, как насчет герцога Изгримнура, приказавшего тебе мне повиноваться?
Принц потянулся вперед, и его наполненное болью лицо оказалось на расстоянии ладони от всклокоченной темной бороды Эйнскалдира. Принц смотрел риммеру в глаза, как будто пытался найти в них нечто потаенное. Оба молчали.
Глядя на профиль принца, на его раскрашенное лунным светом лицо, наполненное яростью и печалью, Деорнот подумал о картине, на которой был изображен сэр Камарис, скачущий на первое сражение в Войне тритингов. На лице величайшего рыцаря короля Джона застыло такое же выражение, гордое и отчаянное, как у голодного ястреба. Какая же безумная ночь опустилась на этот мир!
Эйнскалдир первым отвел глаза.
– Он был чудовищем, – проворчал он. – И теперь он мертв. Двоих его товарищей мы ранили и прогнали. Пойду счищу волшебную кровь со своего топора.
– Сначала ты похоронишь тело, – сказал Джошуа. – Изорн, помоги Эйнскалдиру. Обыщите одежду норна, может, там найдется что-то для нас полезное. Да поможет нам Бог, мы так мало знаем.
– Похоронить его? – уважительно, но с сомнением переспросил Изорн.
– Давайте не будем отбрасывать то, что может спасти нам жизнь – включая информацию. – Голос Джошуа прозвучал так, словно он устал разговаривать. – Если приятели норна не найдут его тело, они могут подумать, что он еще жив. И станут задаваться вопросом о том, что он нам рассказывает.
Изорн кивнул, впрочем, без особой убежденности и наклонился, чтобы заняться неприятным делом. Джошуа отвернулся и взял Деорнота за руку.
– Идем, – сказал принц. – Нам нужно поговорить.
Они немного отошли от поляны, но так, чтобы слышать, что происходит в лагере. Осколки ночного неба, проглядывавшие сквозь кроны деревьев, начали приобретать темно-синий цвет, близился рассвет. Где-то свистнула одинокая птица.
– Эйнскалдир хотел как лучше, принц Джошуа, – сказал Деорнот, нарушив молчание. – Он вспыльчивый и нетерпеливый, но не предатель.
Джошуа удивленно к нему повернулся.
– Да спасут нас Небеса, Деорнот, неужели ты думаешь, что я этого не знаю? По-твоему, почему я так мало сказал? Но Эйнскалдир действовал необдуманно – я бы хотел больше услышать от норна, хотя конец был бы таким же. Я ненавижу хладнокровное убийство, но что еще  мы могли сделать с кровожадным существом? И тем не менее Эйнскалдир считает, что я слишком много думаю, чтобы быть хорошим воином. – Он грустно рассмеялся. – Возможно, он прав. – Принц поднял руку, чтобы остановить возражения Деорнота. – Я не поэтому хотел поговорить с тобой наедине, Эйнскалдир – моя забота. Я хочу услышать, что ты думаешь про слова норна.
– Какие, ваше высочество?
Джошуа вздохнул.
– Он сказал, будто бы они выяснили то, что им требовалось. Или узнали то, что хотели. Что это может означать?
Деорнот пожал плечами.
– У меня все еще шумит в голове, принц Джошуа.
– Но ты же сам сказал, что должна быть причина, по которой они нас не убили. – Принц сел на покрытый мхом ствол упавшего дерева и показал рыцарю, чтобы он устроился рядом. Небо у них над головой медленно приобретало оттенок лаванды. – Они отправили ходячего мертвеца, чтобы тот втерся в наш отряд; они пускали в нас стрелы, но не убивали, в их задачу входило помешать нам повернуть на восток – а теперь они послали отряд своих приспешников, чтобы те проникли в наш лагерь, точно воры. Чего они хотят?
Как бы Деорнот ни пытался найти ответ на вопросы принца, он не приходил. Ему никак не удавалось прогнать насмешливую ухмылку норна из своих воспоминаний. Но был и другой взгляд, короткая вспышка смущения…
– Они боятся… – начал Деорнот, чувствуя, что разгадка совсем близко, – … они боятся…
– Мечей, –  прошептал Джошуа. – Конечно! Чего еще они могут бояться?
– Но у нас нет магических мечей, – возразил Деорнот.
– Они могут не знать, – сказал Джошуа. – Возможно, это одно из достоинств Шипа и Миннеяра – они невидимы для магии норнов. – Джошуа хлопнул себя по колену. – Конечно! Наверняка так и есть. Иначе Король Бурь отыскал бы их и уничтожил! По какой еще причине в мире может существовать смертельно опасное для него оружие?
– Но почему они пытались помешать нам идти на восток?
Принц пожал плечами.
– Кто знает? Мы должны еще подумать, но я полагаю, мы нашли ответ. Они боятся, что у нас уже есть один или оба меча, и опасаются к нам приближаться, пока окончательно в этом не убедятся.
Деорнот почувствовал, как внутри у него все похолодело.
– Но вы ведь слышали, что сказал норн. Они знают.
Улыбка Джошуа погасла.
– Верно. Или уверены, что знают. И все же это может сыграть нам на руку – как-то. Каким-то образом.  – Он встал. – Они больше не боятся к нам приближаться. Так что нам нужно еще больше спешить. Идем.
Спрашивая себя, как отряд раненых и унылых людей может идти дальше еще быстрее, Деорнот в сиянии начинавшегося рассвета последовал за принцем в лагерь.

Глава 7. Распространяющиеся пожары

Чайки парили в сером утреннем небе, и их пронзительные крики эхом повторяли скрип уключин. Ритмичное поскрипывание весел было подобно нетерпеливому пальцу, который раз за разом вонзался ей в бок. Наконец Мириамель с искаженным от ярости лицом повернулась к Кадраху.
– Ты… ты предатель!  – возмущенно заявила Мириамель.
Монах в изумлении уставился на нее, и его круглое лицо побледнело от тревоги.
– Что? – Кардах смотрел на принцессу, словно хотел оказаться подальше от нее, но они сидели рядом на узкой корме лодки. Ленти, мрачный слуга Стриве, недовольно посмотрел на них, продолжая грести вместе с другим слугой.
– Миледи, – начал Кадрах, – я не…
Его слабые возражения только еще больше рассердили принцессу.
– Ты думаешь, я ничего не понимаю? – вскричала она. – Да, иногда мне требуется много времени, но в конце концов я всегда добираюсь до истины. Граф назвал тебя Падрейк —  и не он первый!
– Это недоразумение, миледи, – возразил монах. – Тот, другой, умирал – и его сводила с ума боль, жизнь уходила от него в Иннискриче…
– Ты свинья!  Полагаю, Стриве совсем не случайно узнал, что я покинула замок, – и ему это стало известно едва ли не раньше, чем я сама приняла такое решение? Ты неплохо провел время, не так ли? Служишь сразу двум господам, верно? Сначала ты взял золото Воршевы, согласившись меня сопровождать, а потом и мое, когда мы были в пути, покупал себе один кувшин вина за другим, выпрашивал еду…
– Я бедный монах, миледи, – попытался оправдаться Кадрах.
– Луше помалкивай, ты… пьяница и предатель! Ты взял золото и у графа Стриве, я ведь права? Дал ему знать о моем появлении на острове – а я никак не могла понять, почему ты скрылся, когда мы прибыли в Ансис Пелиппе. А пока я была пленницей, чем занимался ты? Уходил из замка? Ужинал с графом? – Мириамель была так расстроена, что с трудом могла говорить. – И… ты наверняка сообщил обо мне тому, к кому нас сейчас везут, разве не так? Разве не так!  Как ты можешь носить монашеские одежды? Почему Господь просто… не убьет тебя за святотатство? – она смолкла, глотая горькие слезы, и попыталась восстановить дыхание.
– Ну, а теперь, – мрачно заявил Ленти, и его единственная бровь сдвинулась к носу, – кончайте ваши крики. И не вздумайте устроить какое-нибудь безобразие!
– Заткнись! – сказала ему Мириамель.
Кадраху показалось, что у него появился шанс.
– Все верно, братец, прекрати оскорблять леди. Клянусь святым Мурфатом, я не верю…
Монах так и не сумел закончить предложение. С невнятным криком ярости Мириамель наклонилась к нему и сильно толкнула. Монах взмахнул руками, пытаясь сохранить равновесие, и свалился в зеленые волны Эметтинского залива.
– Ты спятила?  – взревел Ленти, бросив весло и вскакивая на ноги.
Кадрах скрылся под желтовато-зеленой водой.
Мириамель также поднялась на ноги и закричала. Лодка закачалась и Ленти упал на сиденье; сверкнуло лезвие его ножа, и он уронил его в воду.
– Ты, вероломный мошенник!  – крикнула Мириамель и тут же взвизгнула от боли, когда Ленти схватил принцессу за руку, грубо ее сжал и заставил сесть.
– Безумная сука! – завопил Ленти.
– Пусть умрет, – задыхаясь, сказала Мириамель, стараясь вырвать руку. – Тебе не все равно?
Он протянул руку и сильно ударил ее по голове, и из глаз Мириамель снова хлынули слезы.
– Хозяин сказал, чтобы я доставил вас обоих в Наббан, безумная сука. И, если я потеряю одного из вас, мне конец, – прорычал Ленти.
Между тем Кадрах вынырнул на поверхность, он отплевывался и отчаянно дергался, словно действительно тонул. Другой слуга Стриве, широко раскрыв глаза, продолжал грести, и они оказались совсем рядом с тонувшим Кадрахом.
Монах, в глазах которого плескалась паника, увидел, что они приближаются, рванулся к лодке, но в результате его голова снова скрылась под волнами. Через мгновение он снова всплыл на поверхность, теперь уже полностью охваченный ужасом.
– Помогите! – заверещал он, отчаянно размахивая руками. – Кто-нибудь!.. Здесь что-то есть!.. 
– Эйдон и святые! – прорычал Ленти, перевешиваясь через борт и стараясь сохранить равновесие. – Что там еще, акулы?
Мириамель рыдала, обхватив себя руками, – ей было уже все равно. Ленти бросил монаху швартовочную веревку, но сначала Кадрах ее не увидел, он продолжал изо всех сил лупить по воде руками и ногами, но затем его рука запуталась в кольцах веревки.
– Хватай, глупец! – крикнул Ленти.
Наконец монах схватился за веревку двумя руками. Ленти подтащил его к лодке, ноги Кадраха продолжали колотить по воде, словно он превратился в лягушку. Когда Кадрах оказался рядом, второй слуга положил весло и наклонился, чтобы помочь ему выбраться из воды. После нескольких неудачных попыток и множества проклятий им удалось втащить монаха через борт. Лодка раскачивалась, Кадрах лежал на дне, извергая из себя воду.
– Сними плащ и вытри его, – приказал Ленти, когда монах немного пришел в себя. – Если он заболеет и умрет, ты будешь сама плыть до берега.
Мириамель неохотно подчинилась.
Постепенно на горизонте начали вырастать коричнево-черные холмы северо-восточного Наббана. Близился полдень, и солнце окрасило воду в яркие медные цвета. Двое мужчин гребли, лодка раскачивалась, уключины скрипели, скрипели и скрипели.
Ярость Мириамель так и не прошла, но превратилась в безнадежный гнев. Вспышка погасла, остались лишь тлеющие угольки.
«Как я могла быть такой глупой? – удивлялась Мириамель. – Я верила ему, и еще того хуже, он начал мне нравиться! Я получала удовольствие в его компании, хотя он почти всегда бывал немного пьян».
Всего несколько мгновений назад, когда она устраивалась на сиденье, Мириамель услышала, как в кармане сутаны Кадраха что-то звякнуло. Она вытащила кошелек с вышитым гербом графа Стриве, в котором лежали серебряные монеты, там даже нашлась пара золотых империалов. Столь неопровержимое доказательство его предательства на миг вернуло ее ярость. Она даже подумала, не спихнуть ли его снова за борт, но после недолгих размышлений пришла к выводу, что не испытывает гнева, необходимого для того, чтобы его убить. Более того, сейчас ее даже поразила сила собственного гнева.
Мириамель посмотрела на монаха, который лежал на дне лодки, сжавшись в комок, и спал, положив голову на сиденье рядом с ней. Рот Кадраха оставался приоткрытым, он тяжело дышал, словно даже во сне ему не хватало воздуха. Розовое лицо покраснело еще больше. Мириамель подняла руку и посмотрела на солнце сквозь пальцы. Лето выдалось холодным, но сейчас, в середине лета, солнце жарило изо всех сил.
Без раздумий она взяла край своего потертого плаща и накрыла им лоб Кадраха, защищая его лицо. Ленти, который молча наблюдал за ней, не прекращая грести, нахмурился и покачал головой. В воде, у него за плечом, Мириамель заметила, как что-то гладкое и длинное показалось на поверхности, а потом снова скрылось в глубине.
Некоторое время Мириамель наблюдала за чайками и пеликанами, летавшими над водой, потом они возвращались на берег, сильно работая огромными крыльями. Пронзительные крики чаек напомнили ей Мермунд, дом ее детства, на побережье Эркинланда.
«Там я стояла на южной стене и наблюдала за лодками, плывущими вниз и вверх по Гленивенту. С западной стены я видела океан. Я была принцессой, связанной обязательствами, которые накладывало на меня положение, однако могла иметь все что только пожелаю. И вот взгляните на меня».
Она с отвращением фыркнула, заслужив еще один недовольный взгляд Ленти.
«А теперь, когда я обрела свободу и могла бы пуститься в любые приключения, – подумала Мириамель, – я еще в большей степени стала пленницей. Я изменила облик, однако из-за предателя монаха меня легче узнать, чем при дворе. Люди, которых я никогда не видела, сдали меня, как любимую безделушку, с рук на руки. И Мермунд потерян для меня навсегда, если только…»
Ветер растрепал ее коротко постриженные волосы. Он ощущала пустоту.
«Если что? Если мой отец изменится? Он уничтожил дядю Джошуа, убил Джошуа! Почему он станет прежним? Ничто уже никогда не будет так, как было. Единственная надежда на лучшее умерла вместе с Наглимундом. Все их планы, легенды старого риммера Ярнауги, разговоры о магических мечах… и люди, которые там жили, – все исчезло. А что осталось? Если отец не изменится или не умрет, я вечно буду оставаться беглянкой.
Но он никогда не изменится. И, если он умрет, я умру вместе с ним».
Глядя на металлический блеск Эметтинского залива, Мириамель вспоминала прежнего отца, ей было три года, когда он впервые посадил ее на лошадь. Мириамель помнила этот момент так ясно, словно с тех пор прошло всего несколько дней, а не целая жизнь. Элиас с гордостью улыбался, глядя, как девочка в ужасе цепляется за спину чудовища. Она не упала, а как только он поставил ее на землю, перестала плакать.
«Неужели человек, будь он даже королем, способен устроить в своем королевстве такие ужасные вещи, как сделал мой отец? Когда-то он меня любил. Быть может, и сейчас любит – но он отравил мою жизнь. А теперь хочет отравить весь мир».
Волны, позолоченные заходящим солнцем, продолжали биться о приближавшийся берег.
Ленти и второй слуга графа вытащили весла из уключин, чтобы провести лодку между острыми скалами, торчавшими из воды со всех сторон. Когда они приблизились к берегу, вода стала прозрачнее, и Мириамель увидела, как что-то вынырнуло на поверхность недалеко от них. Промелькнуло серое блестящее тело и с громким всплеском исчезло, чтобы снова появиться с другой стороны лодки, в броске камня от них.
Ленти перехватил ее взгляд, обернулся через плечо, и его холодное лицо исказилось от страха. Он обменялся несколькими словами со своим напарником, и они стали еще энергичнее гнать лодку к берегу.
– Что это? – спросила принцесса. – Акула?
Ленти даже головы не повернул в ее сторону.
– Килпа, – коротко бросил он, изо всех сил налегая на весло.
Мириамель продолжала смотреть на воду, но видела только разбивавшиеся о берег волны.
– Килпа в Эметтинском заливе? – не веря своим ушам, переспросила принцесса. – Они не заплывают так далеко! Они обитают только на глубине.
– Только не теперь, – прорычал Ленти. – Они атакуют корабли вдоль всего побережья. Любой глупец это знает. А теперь помолчи! – Тяжело дыша, он продолжал налегать на весла. Встревоженная Мириамель продолжала смотреть на воду. Но больше ничего не тревожило ее поверхность.
Когда киль лодки наконец зашуршал по песку, Ленти и второй гребец выскочили из лодки и быстро затащили ее на берег. Они вместе перенесли Кадраха подальше от воды и бесцеремонно бросили на землю, он остался лежать, продолжая негромко стонать. Мириамель ничего не оставалось, как выбираться из лодки самостоятельно. Ей пришлось пройти по воде полдюжины шагов, высоко подняв полы монашеского одеяния.
Мужчина в черной сутане священника спускался на берег по тропинке, идущей по крутому склону. Оказавшись на берегу, он решительными шагами направился к ним по песку.
– Полагаю, это торговец рабами, которому меня должны доставить, – сказала Мириамель холодно, не спуская глаз с приближавшегося мужчины.
Ленти и его спутник ничего не ответили, с тревогой оглядывая берег.
– Эй, там! – крикнул мужчина в черном.
На фоне постепенно стихшего гула моря его голос показался громким и жизнерадостным.
Мириамель с удивлением посмотрела на мужчину и сделала несколько шагов ему навстречу.
– Отец Диниван? – неуверенно спросила она. – Неужели это вы?
– Принцесса Мириамель! – радостно воскликнул он. – Вот и вы. Я так рад. – Его широкая непритязательная улыбка сделала его похожим на мальчишку, но в курчавых волосах вокруг выбритой макушки уже виднелась седина. Он быстро опустился на одно колено, а потом поднялся и внимательно оглядел принцессу. – Издалека я бы вас не узнал. Мне сказали , что вы путешествуете, переодевшись в юношу, – получилось очень удачно. И вы перекрасили волосы в черный цвет.
Мысли Мириамель пришли в полнейший беспорядок, но она почувствовала облегчение. Из всех, кто посещал двор ее отца в Мермунде или Хейхолте, Диниван был одним из немногих настоящих друзей и неизменно говорил ей правду, когда другие предпочитали льстить, снабжал самыми разнообразными слухами и давал хорошие советы. Отец Диниван являлся старшим секретарем Ликтора Ранессина, главы Матери Церкви, но всегда оставался таким скромным и искренним, что Мириамель часто приходилось напоминать себе, что он занимает высокое положение.
– Но… что вы здесь делаете? – наконец спросила она. – Вы пришли… зачем? Чтобы спасти меня от торговца рабами?
Диниван рассмеялся.
– Я и есть  торговец рабами, миледи. – Он попытался сохранять серьезное выражение лица, но у него не получилось. – Торговцы рабами, благословенный Усирис, что Стриве вам сказал? Ну, об этом позднее. – Он повернулся к охранникам Мириамель. – Вы двое. Вот печать вашего господина. – Он показал им пергамент с красным восковым оттиском внизу. – Вы можете отправляться обратно и передайте графу мою благодарность.
Ленти не слишком внимательно взглянул на печать. Он выглядел встревоженным.
– Ну, – нетерпеливо продолжал священник. – Что-то не так?
– Там килпа, – с тоской сказал Ленти.
– Они сейчас повсюду,  наступили злые времена, – сказал Диниван, а потом снисходительно улыбнулся. – Но сейчас день, а вы сильные мужчины. Не думаю, что вам стоит их бояться. Вы вооружены?
Слуга Стриве выпрямился во весь рост и властно посмотрел на священника.
– У меня есть нож, – заявил Ленти.
– Охе, во стетто, –  эхом отозвался его спутник на языке Пердруина.
– Ну, в таком случае, я уверен, что у вас не возникнет проблем, – ободряюще сказал отец Диниван. – И вас защитит Эйдон. – И он быстро сотворил знак Дерева, а потом снова повернулся к Мириамель. – Нам пора. Мы проведем здесь ночь, но потом нам нужно будет поторопиться. Отсюда два дня пути до Санцеллан Эйдонитиса, где Ликтор Ранессин с нетерпением ждет новостей.
– Ликтор? – с удивлением спросила Мириамель. – Но какое он имеет отношение к происходящему?
Диниван успокаивающе взмахнул рукой, а потом посмотрел на Кадраха, он лежал на боку, а его лицо закрывал мокрый капюшон.
– Скоро мы поговорим о нем и многих других вещах, – обещал Диниван. – Складывается впечатление, что Стриве сказал вам еще меньше, чем я поведал ему, – впрочем, меня это не удивляет. Он умен, как шакал. – Священник прищурился. – Что не так с вашим спутником – ведь он ваш спутник, верно? Стриве сказал, что вы путешествовали с монахом.
– Он едва не утонул, – холодно сказала Мириамель. – Я столкнула его за борт.
Одна из густых бровей Динивана поползла вверх.
– Неужели? Бедняга! Ну, в таком случае, ваш эйдонитский долг состоит в том, чтобы помочь ему подняться на ноги, – если только вы двое не намерены сделать это доброе дело? – Он повернулся к слугам, которые уже направились к лодке.
– Мы не можем, – мрачно ответил Ленти. – Должны вернуться обратно до наступления ночи.
– Я так и подумал, – сказал Диниван. – Что же, Усирис наделяет нас ношей из любви к нам. – Диниван наклонился и взял Кадраха под мышки. Сутана Динивана натянулась на широкой мускулистой спине, и он сумел посадить монаха.
Священник посмотрел на лицо Кадраха, и на его собственном появилось странное выражение.
– Но… это же Падрейк, – тихо сказал Диниван.
– Как, еще и вы?  – воскликнула Мириамель. – Что этот идиот творит? Неужто он послал глашатая в каждый город от Наскаду до Варинстена?
Диниван продолжал пораженно смотреть на монаха.
– Что? – пробормотал священник.
– Стриве также его знал – именно Кадрах продал меня графу! Значит, он и вам  сказал, что я отправилась в Наглимунд? – спросила Мириамель.
– Нет, принцесса, нет. – Священник покачал головой. – Я впервые узнал о том, что он с вами, когда увидел его на берегу. Мы много лет с ним не встречались. – Он задумчиво сотворил знак Дерева. – По правде говоря, я думал, что он умер.
– О, страдающий Усирис! – выругалась Мириамель. – Кто мне объяснит, что все это значит?!
– Мы должны вернуться в убежище – в такое место, где никто не сможет нам помешать. Сегодня башня маяка на вершине утеса в нашем распоряжении. – Он указал на каменную башню, стоявшую на конце мыса, к западу от того места, где они находились. – Но нам будет очень нелегко его туда доставить, если он не сможет идти.
– Я заставлю его идти самостоятельно, – мрачно обещала Мириамель.
Они наклонились и общими усилиями поставили монаха на ноги.
Башня была не такой большой, как им показалось с берега, – каменная прямоугольная кладка с деревянным настилом на последнем этаже. Дверь разбухла от океанского воздуха, но Диниван распахнул ее, и они вошли, поддерживая монаха с двух сторон. Внутреннее помещение оказалось пустым, если не считать грубо сколоченных стола и стула, а также потертого ковра, который скрутили и оставили лежать у основания каменной лестницы. Сквозь открытое окно внутрь вливался морской воздух. Кадрах, все время молчавший, пока они шли к башне, сделал пару шагов и опустился на деревянный пол, положил голову на ковер и почти сразу заснул.
– Бедняга, он совершенно измучен, – сказал Диниван, взял стоявшую на столе лампу, зажег ее от другой, уже горевшей, потом подошел и внимательно оглядел монаха. – Он изменился, возможно, это результат его злоключений.
– Он довольно долго находился в воде, – сказала Мириамель, чувствуя себя немного виноватой.
– Ну, ладно, – сказал Диниван. – Нам лучше оставить его здесь спать, а самим подняться наверх. Нам нужно о многом поговорить. Вы ели?
– Вчера вечером. – Мириамель вдруг почувствовала ужасный голод. – И мне нужна вода.
– Вы все получите, – с улыбкой ответил Диниван. – Поднимайтесь наверх. Я сниму мокрую одежду с вашего спутника, а потом присоединюсь к вам.
Комната наверху была обставлена лучше, чем внизу, здесь имелась кровать, два стула и большой сундук у стены. Дверь мягко открылась, и Мириамель увидела вход в кладовку. На сундуке стояла тарелка, накрытая платком. Мириамель подняла платок и обнаружила сыр, фрукты и три круглых каравая черного хлеба.
– Виноград, выращенный в горах Телигура, превосходен, – сказал священник, входя в дверь. – Угощайтесь.
Мириамель набросилась на еду, не дожидаясь повторного приглашения. Она взяла целый каравай и кусок сыра, затем оторвала большую кисть винограда и уселась на один из стульев. Довольный Диниван некоторое время наблюдал, как она ест, а потом исчез на лестнице. Вскоре он вернулся с кувшином, в котором что-то плескалось.
– Колодец почти пуст, но в нем осталось немного хорошей воды, – сказал священник. – Итак, с чего начнем? Вы уже, наверное, слышали про Наглимунд, не так ли?
Мириамель кивнула с полным ртом.
– Но, вероятно, вам известно не все, – продолжал Диниван. – Джошуа и несколько его соратников сумели сбежать.
От волнения Мириамель подавилась коркой хлеба. Диниван подошел к ней с кувшином, чтобы она смогла выпить воды.
– А кто сбежал вместе с ним? – спросила она, когда смогла говорить. – Герцог Изгримнур? Воршева?
Диниван покачал головой.
– Я не знаю. Наглимунд подвергся ужасным разрушениям, и спаслись совсем немногие. По северу бродит множество слухов, и выудить из них правду очень трудно, но спасение Джошуа не вызывает сомнений.
– Но как вам удалось это узнать? – спросила Мириамель.
– Боюсь, некоторыми вещами я не могу с вами поделиться – во всяком случае, пока, принцесса. Пожалуйста, поверьте, так будет лучше. Ликтор Ранессин отдает мне приказы, и я поклялся ему в верности – но даже его святейшеству я рассказываю не все. – Он ухмыльнулся. – Именно так и должно быть. Секретарь великого человека должен постоянно иметь свободу действий, даже с самим великим человеком.
– Но зачем вы велели графу Стриве прислать меня к вам? – спросила Мириамель.
– Я не знал, насколько хорошо вы понимаете, что происходит. Я слышал, что вы направлялись в Санцеллан Маистревис, чтобы поговорить с вашим дядей герцогом Леобардисом. Я не мог допустить, чтобы вы туда добрались. Вам известно, что Леобардис мертв?
– Стриве мне рассказал. – Она встала, взяла с тарелки персик и после недолгих колебаний отломила еще кусок сыра.
– Но известно ли вам, что Леобардис погиб в результате предательства? От рук собственного сына?
– Бенигарис? – Мириамель удивилась. – Но он же занял место герцога? Неужели дворянство не сопротивлялось?
– О его предательстве известно немногим, но слухов полно. И его мать, Нессаланта, его главная опора – хотя я уверен, что она подозревает о том, что сделал ее сын.
– Но, если вам известна правда, почему вы ничего не предпринимаете?! Почему Ликтор бездействует?
Диниван склонил голову, и его лицо исказила гримаса боли.
– Потому что это как раз из тех вещей, о которых я ему не рассказал, – ответил он. – Однако я уверен, что до него доходят слухи.
Мириамель поставила тарелку на кровать.
– Элизия, Мать Господня! Почему вы ему не рассказали, Диниван?
– Потому что у меня нет доказательств, более того, я не могу раскрыть свой источник. А Ликтор ничего не сможет сделать, не имея точных фактов, миледи, и лишь ухудшит и без того напряженную ситуацию. В Наббане возникли и другие серьезные проблемы, принцесса.
– Пожалуйста. – Она нетерпеливо взмахнула рукой. – Я сижу здесь в монашеском облачении, постригла волосы под мальчишку, меня со всех сторон окружают враги – за исключением вас – во всяком случае, именно такое впечатление у меня складывается. Называйте меня Мириамель. И расскажите, что происходит в Наббане.
– Я могу вам кое-что рассказать, но с остальным придется подождать. Я игнорирую не все мои секретарские обязанности: мой господин Ликтор будет рад, если вы посетите его в Санцеллан Маистревисе, и у нас будет достаточно времени, чтобы поговорить во время путешествия. – Он покачал головой. – Достаточно сказать, что люди недовольны, а безумцы, предрекавшие конец света, над которыми когда-то смеялись на улицах Наббана, теперь привлекают всеобщее внимание. Мать Церковь в осаде. – Он наклонился вперед, разглядывая свои крупные руки, словно пытался отыскать там нужные слова. – Люди чувствуют, что над ними нависла тень. И, хотя пока они не могут ее назвать, она омрачает их жизнь, и их мир стал темнее. Смерть Леобардиса – а вашего дядю очень любили, Мириамель, – потрясла его подданных, но более всего их пугают слухи: говорят, что на севере творится кое-что похуже войны и намного страшнее, чем борьба за власть между принцами.
Диниван встал и распахнул дверь, чтобы впустить внутрь больше свежего воздуха. Море внизу оставалось плоским и блестящим.
– Глашатаи конца света в общественных садах и на площадях предвещают наступление темной силы, намеренной сбросить Святого Усириса и людских королей. На площадях они кричат, что все должны склониться перед новым монархом, истинным повелителем Светлого Арда.
Диниван вернулся и встал рядом с Мириамель. И теперь она увидела следы глубокой тревоги на его лице.
– В некоторых темных местах уже начали шепотом произносить имя приближающейся расплаты. Они называют Короля Бурь.
Мириамель тяжело вздохнула. Даже полуденное солнце не могло разогнать тени, которые, казалось, столпились в комнате.
– Об этом говорили в Наглимунде, – сказала Мириамель, когда они вышли на крытую галерею и стали смотреть на воду. – Старик из Наглимунда, Ярнауга, кажется, также считал, что приближается конец света. Но я слышала не все, что он говорил. – Она повернулась, чтобы посмотреть на Динивана, и на ее худощавом лице появилась печаль. – От меня многое скрывают из-за того, что я девушка. Это неправильно – я умнее большинства известных мне мужчин!
Диниван не стал улыбаться в ответ.
– Я в этом не сомневаюсь, Мириамель, – ответил он. – На самом деле вам следует отвечать на более серьезные вызовы, чем просто быть умнее мужчин.
– Я покинула Наглимунд для того, чтобы что-то изменить, – продолжала она печально. – Ха! Я поступила очень умно, не так ли? Я рассчитывала убедить Леобардиса стать союзником дяди, а он и без того им был. А потом его убили, и от него уже не могло быть пользы для Джошуа. – Она немного прошлась вдоль периметра башни и стала смотреть на горный хребет и его обратный склон, уходивший в зеленую долину. Дальше тянулись зеленые холмы, и яркое солнце освещало траву, по которой гулял ветер, оставляя за собой рябь. Мириамель попыталась представить конец света, но не сумела. – Откуда вы знаете Кадраха? – наконец, спросила она.
– Имя Кадрах я впервые услышал от вас, – ответил Диниван. – Я знал его как Падрейка много лет назад.
– Ну, наверняка, не так и много? – Мириамель улыбнулась. – Вы не такой уж старый человек.
Священник покачал головой.
– Наверное, у меня молодое лицо, но на самом деле мне уже почти сорок – я ненамного младше вашего дяди Джошуа.
Мириамель нахмурилась.
– Ладно, много лет назад. И где вы с ним встречались?
– В разных местах. Мы были членами одного и того же… ордена, пожалуй, так его можно назвать. Но потом с Падрейком что-то случилось. Он отошел от нас, и о нем стали рассказывать не самые хорошие вещи. Складывается впечатление, что он пошел по очень дурной дорожке.
– Ну, ясное дело, – проворчала Мириамель.
Диниван с любопытством посмотрел на принцессу.
– А как получилось, что вы устроили ему неожиданное – и не слишком желанное – купание?
Мириамель рассказала ему о своем путешествии с Кадрахом, о том, что подозревала его в мелких предательских поступках, а потом о подтвердившейся большой измене. Когда она закончила, Диниван снова повел ее внутрь, и Мириамель обнаружила, что к ней вернулся голод.
– Он повел себя не лучшим образом по отношению к вам, Мириамель, но, как мне кажется, не совершил ничего ужасного, – сказал священник. – Для него еще остается надежда – и не только на спасение, на которое мы все рассчитываем. Я имел в виду, что он еще может избавиться от своих дурных привычек и пьянства. – Диниван подошел к краю лестницы и посмотрел вниз на Кадраха. По-прежнему спавший монах был накрыт грубым одеялом – руки раскинуты в стороны так, словно его только что вытащили из опасных волн. Влажная одежда висела на низких стропилах.
Диниван вернулся в комнату.
– Если бы он полностью перешел на сторону зла, то почему он остался с вами после того, как получил серебро от Стриве? – спросил священник.
– Чтобы сохранить надежду продать меня еще кому-нибудь, – с горечью ответила Мириамель. – Моему отцу, тете, торговцам детьми наракси. Кто знает?
– Может быть, – ответил секретарь Ликтора, – но я так не думаю. Я полагаю, он чувствует себя ответственным за вас – хотя это не мешает ему получать выгоду в тех случаях, когда вы, по его мнению, не можете пострадать, как в случае с хозяином Пердруина. Но, если тот Падрейк, которого я знал, не исчез полностью, он не причинит вам вреда и постарается не позволить кому-то другому вас обидеть.
– Я бы не стала на это рассчитывать, – мрачно ответила Мириамель. – Я снова начну ему доверять только после того, как звезды засияют в полдень.
Диниван внимательно посмотрел на нее, а потом сотворил в воздухе знак Дерева.
– В наши дни следует быть осторожным с подобными заявлениями, миледи. – Потом на его лице снова появилась улыбка. – Однако ваши слова про сияние звезд напомнили мне, что нам предстоит работа. Когда я готовил для вас это место, я обещал хранителю маяка, что мы зажжем его сегодня ночью. Моряки, плавающие вдоль берега, будут надеяться на его свет, чтобы избежать столкновения с камнями и благополучно добраться до причалов Басеа-са-Репра. Я намерен сделать это прямо сейчас, пока не начало темнеть. Хотите пойти со мной? – Он спустился по лестнице и вернулся с лампой.
Мириамель кивнула и последовала за ним.
– Однажды я была в Вентмуте, когда зажгли Хейфар, – ответила она. – Он показался мне огромным!
– Да, намного больше, чем наша скромная свеча, – согласился Диниван. – Будьте осторожны на лестнице, она очень старая.
В верхнем помещении башни едва хватало места для маяка, огромной масляной лампы, стоявшего посередине. На крыше башни имелось отверстие для дыма, а вокруг фитиля шла ограда, защищавшая огонь от ветра. Большой изогнутый металлический щит стоял за лампой, чтобы отражать свет в сторону моря.
– А это для чего? – спросила Мириамель, проводя пальцем по гладко отполированной поверхности щита.
– Он усиливает свет, – ответил Диниван. – Обратите внимание: он изогнут, словно чаша, это позволяет фокусировать свет и направлять его в окно… ну, как-то так. Падрейк мог бы объяснить лучше.
– Вы имеете в виду Кадраха? – недоуменно спросила Мириамель.
– Ну, раньше его называли Падрейком. Когда-то он прекрасно разбирался в механике – блоки, рычаги и все такое. Много занимался натурфилософией до того… как изменился. – Диниван поднес ручную лампу к большому фитилю и продолжал держать ее неподвижно. – Лишь Эйдон знает, сколько масла он сжигает, – продолжал священник.
Наконец, фитиль загорелся.
Щит действительно усиливал свет, хотя солнце все еще проникало внутрь сквозь распахнутые окна.
– На стене висят щипцы, – сказал Диниван, указывая на пару длинных шестов с металлическими чашами на концах. – Завтра утром нужно не забыть погасить фитиль.
Когда они вернулись на второй этаж, Диниван предложил Мириамель взглянуть на Кадраха. Она немного задержалась, чтобы взять кувшин с водой и виноград. Не было никакого смысла морить монаха голодом.
Он проснулся и теперь сидел на единственном стуле, глядя в окно на залив, ставший серо-голубым в сгущавшихся сумерках. Казалось, он погрузился в себя и сначала даже не отреагировал, когда Мириамель предложила ему поесть, но потом решил выпить воды. А еще через некоторое время принялся за виноград.
– Падрейк, – сказал Диниван, подходя ближе, – ты меня помнишь? Я отец Диниван. Когда-то мы были друзьями.
– Я тебя узнал, Диниван, – после долгой паузы ответил Кадрах. Его хриплый голос странным эхом прокатился по маленькой комнате. – Но Падрейк эк-Краннир давно мертв. Остался только Кадрах. – Монах старался не смотреть Мириамель в глаза.
Диниван не спускал с него пристального взгляда.
– Ты не хочешь разговаривать? – спросил священник. – Ты не мог совершать поступки, которые заставили бы меня думать о тебе плохо.
Кадрах поднял голову, и на его круглом лице появилась усмешка, но серые глаза наполнились болью.
– Неужели это правда? Я не мог совершить столь ужасных деяний, чтобы Мать Церковь и… другие наши друзья… приняли меня обратно? – Он горько рассмеялся и презрительно взмахнул рукой. – Ты лжешь, брат Диниван. Есть преступления, которые нельзя простить, и специальное место, приготовленное для злоумышленников. – Он мрачно отвернулся и отказался продолжать разговор.
Снаружи волны продолжали с рокотом набегать на берег и откатываться назад, словно приглушенные голоса, приглашавшие ночь.

* * *

Тиамак наблюдал, как Старый Могаиб, Роахог Гончар и другие старейшины садились в раскачивавшуюся плоскодонку. У них были мрачные лица, что вполне соответствовало духу церемонии. Ритуальные ожерелья из перьев поникли во влажной жаре.
Могаиб, неуверенно стоявший на корме лодки, оглянулся на берег.
– Не подведи нас, Тиамак, сын Тагамака, – хрипло сказал он, нахмурился и нетерпеливо убрал с глаз листья головного убора. – Расскажи тем, что живут на материке: вранны не являются их рабами. Наш народ оказывает тебе величайшее доверие.
Один из внучатых племянников помог Старому Могаибу сесть, и тяжело груженная лодка медленно поплыла по реке. Тиамак с кислым выражением посмотрел на украшенный резьбой Призывающий посох, который ему вручили. Вранны были расстроены, потому что Бенигарис, новый повелитель Наббана потребовал более высокие налоги зерном и драгоценными камнями, а также молодых сынов враннов, чтобы они служили во владениях аристократов Наббана. Старейшины хотели, чтобы Тиамак отправился туда, поговорил с ними и выразил протест против вмешательства Наббана в жизнь Вранна.
Таким образом на хрупкие плечи Тиамака возложена еще одна обязанность. Но сказал ли кто-то из враннов хоть одно доброе слово относительно его учености? Нет, они относились к нему немногим лучше, чем к безумцу, повернувшемуся спиной к Вранну и его народу, чтобы следовать обычаям людей материка, – пока им не потребовался тот, кто способен писать или говорить на языках Наббана или Пердруина. Тогда они заговорили о долге Тиамака перед своим народом.
Тиамак сплюнул с крыльца своего дома, глядя на текущую под ним зеленую воду. Он поднял лестницу и оставил ее лежать неаккуратной грудой, а не сложил как обычно. Тиамака переполняла горечь.
Впрочем, все совсем не так плохо, решил он позднее, дожидаясь, когда закипит вода в котелке. Если он попадет в Наббан, выполняя требование своих соплеменников, он сможет навестить мудрого друга, который там живет, и выяснить, что возможно, о странной записке доктора Моргенеса. Она беспокоила Тиамака уже несколько недель, однако он так и не сумел приблизиться к решению. Его послание, отправленное с почтовой птицей в Иканук Укекуку, вернулось нераспечатанным. И это тоже вызывало у него тревогу.
Птицы, которых он посылал к доктору Моргенесу, также вернулись и не принесли никаких новостей, но это тревожило Тиамака меньше, чем молчание Укекука, ведь в последней записке Моргенес сообщил, что некоторое время не сможет с ним связываться. Женщина-ведьма, живущая в Альдхорте, также молчала, как и его друг в Наббане. Однако двух последних птиц Тиамак отправил всего несколько недель назад, и ответ еще мог прийти.
«Но только не в том случае, если я уйду в Наббан, – сообразил он. – А так я не увижу ответов в течение двух месяцев».
Тут только он понял, что не знает, как поступить с птицами. У него не было достаточного запаса зерна, чтобы они дождались его возвращения, и, конечно же, он не мог взять их с собой. Значит, придется их выпустить, чтобы они сами о себе позаботились, – и надеяться, что они не улетят далеко от его маленького домика, и он сможет снова их поймать, когда вернется. А если улетят и не вернутся, что он будет делать? Тогда ему придется выучить других.
Вздох Тиамака заглушило шипение пара, вырвавшегося из-под крышки котелка. После того, как он бросил желтокорень, чтобы тот хорошенько прокипел, маленький ученый попытался вспомнить молитву для удачного путешествия, которую должен был вознести Тому, Кто Всегда Ступает По Песку, но сумел вспомнить только обрывки молитвы «Покажи-Тайные-Места-Рыб», которая не особенно подходила. Тиамак снова вздохнул. Хотя он больше не верил в богов своего народа, он считал, что молитва никогда не помешает, однако произносить следует только те, что подходят к случаю.
Размышляя на эти темы, Тиамак не забывал о проклятом пергаменте, о котором Моргенес упомянул в своем письме – или так только казалось, ведь старый доктор никак не мог знать, что он попал к Тиамаку? Следует ли взять пергамент с собой и рискнуть потерять? Нет, он должен показать его другу в Наббане и спросить совета.
Так много проблем. Они теснились у него в голове, как назойливые мошки. Он должен все тщательно обдумать – в особенности, если утром ему придется отправиться в Наббан. Он должен изучить все кусочки головоломки.
Сначала послание Моргенеса, которое он перечитывал дюжины раз в течение четырех лун – или сколько там времени прошло с того момента, как он его получил? Тиамак достал письмо из деревянной шкатулки и разгладил его, оставив пятна от испачканных желтокорнем пальцев. Впрочем, он уже давно выучил его содержание наизусть.
Доктор Моргенес писал о своих страхах относительно «… времени Звезды Завоевателя», что оказалась над ними, – что бы это ни значило, и потребуется помощь Тиамака – «… если некие ужасные вещи, на которые, как говорят, намекается в печально известной книге священника Ниссеса…» – их следует всячески избегать. Но каких вещей? «Печально известная утраченная книга…» – речь идет о «Дю Сварденвирде» Ниссеса, о чем знает любой ученый.
Тиамак засунул руку в шкатулку, вытащил аккуратный сверток и развернул свой самый ценный пергамент, который осторожно расправил на столе рядом с письмом Моргенеса. Пергамент, на который Тиамак наткнулся благодаря удаче на рынке в Кванитупуле, был исключительно высокого качества, такого Тиамак не мог себе позволить. Ржавыми коричневыми чернилами кто-то записал северные руны риммеров, но использовал архаичный язык Наббана, каким он был пять столетий назад.

… Приведите из Скалистого сада Нуанни 
Того, кто, хоть и ослеплен, но может видеть. 
Найди Клинок, что положит Розу 
К подножию великого Дерева риммера. 
Найди Призыв, чей громкий Зов 
Назовет имя Зовущего. 
На корабле в самом Мелком Море, 
Когда Клинок, Призыв и Человек 
Придут к правой Руке Принца, 
Тогда Пленник снова обретет свободу… 

Под этой непонятной поэмой было написано печатными буквами: НИССЕС. 
Что же оставалось думать Тиамаку? Моргенес не мог знать, что Тиамак обнаружил страницу из почти легендарной книги – вранн никому об этом не рассказывал, – однако доктор написал, что Тиамаку предстоит важная работа, каким-то образом связанная с «Дю Сварденвирдом»!
Все его вопросы, отправленные Моргенесу и другим мудрецам, остались без ответа. А теперь он должен отправиться в Наббан, чтобы передать просьбы своего народа людям материка, однако он все равно не понимал, что все это может значить.
Тиамак вылил чай из котелка в свою третью любимую чашку – вторую в списке он уронил и разбил сегодня утром, когда Старый Могаиб и другие начали спорить у него под окном. Он приложил тонкие пальцы к теплой чашке и подул.
– Горячий чай, горячий чай, – всегда говорила его мать.
Сегодня стояла невероятная жара, и воздух был таким неподвижным и душным, что ему казалось: еще немного, и он сможет в него нырнуть и поплыть. Такая погода сама по себе еще не делала его несчастным, ведь в самые знойные дни чувство голода заметно притуплялось. Тем не менее, в воздухе было нечто, вызывавшее замешательство, словно Вранн стал раскаленным бруском металла на наковальне мира, а по нему стучал огромный молот и мог превратить его во все что угодно.
В это утро Роахог Гончар воспользовался моментом, чтобы посплетничать, пока Старому Могаибу помогали преодолеть лестницу, и сказал, что колония гантов строит новое гнездо всего в нескольких фарлонгах от реки, начинавшейся от Деревенской рощи. Прежде ганты никогда не осмеливались настолько приближаться к человеческим поселениям, и хотя Роахог, посмеиваясь, заявил, что вранны скоро сожгут гнезда, новость вызвала у Тиамака тревогу, словно был нарушен какой-то неопределенный, но важный закон.
По мере того как медленный знойный день постепенно приближался к вечеру, Тиамак пытался осмыслить требования герцога Наббана и письмо Моргенеса, но видения со строящими гнездо гантами постоянно вторгались в его мысли – их коричнево-серые челюсти постоянно щелкали, а безумные черные глаза сверкали – и Тиамак никак не мог избавиться от глупейшего ощущения, что все эти вещи каким-то образом связаны.
«Виновата жара, – сказал он себе. – Если бы только у меня был кувшин холодного пива из папоротника, дикие идеи тут же исчезли бы».
Но у него даже не хватило желтокорня, чтобы сделать еще одну чашку чая, не говоря уже о пиве из папоротника. Сердце Тиамака переполняла тревога, и ничто в широком жарком Вранне не приносило покоя.
Тиамак встал с первым утренним светом. К тому моменту, когда он приготовил и съел сухое печенье из рисовой муки и выпил немного воды, в болоте стало очень жарко. Он состроил гримасу и принялся собирать вещи. День больше подходил для купания в одном из безопасных прудов, чем для путешествия.
Впрочем, вещей у него было совсем немного. Он выбрал запасную набедренную повязку, халат и пару сандалий, чтобы носить их в Наббане, – он не хотел подтвержать мнение большинства обитателей Наббана о дикости своего народа. Во время этого путешествия ему не потребуется доска для письма, деревянная шкатулка, да и большинство других скромных вещей. Свои драгоценные книги и пергаменты он не осмелился брать с собой – не приходилось сомневаться, что он несколько раз окажется в воде еще до того, как доберется до городов обитателей материка.
Тиамак решил, что должен взять с собой пергамент Ниссеса, поэтому завернул его в двойной слой листьев и положил в кожаный мешочек, который ему подарил доктор Моргенес, когда Тиамак жил в Пердруине. Он положил мешок, Посох призыва и одежду в свою плоскодонку, а также третью любимую чашку, несколько кухонных приборов, пращу и круглые камни, завернутые в листья. Потом подвесил на пояс нож и кошелек с монетами. Больше тянуть Тиамак не мог, ему пришлось взобраться на баньян на крыше дома и отпустить на свободу птиц.
Когда Тиамак взбирался по соломенной крыше, он слышал сонный, приглушенный щебет птиц, болтавших внутри маленького домика. Он положил оставшееся зерно в четвертую – и последнюю – чашку и высыпал его на подоконник внизу. Теперь они хотя бы некоторое время после его ухода будут оставаться возле дома.
Он засунул руку в маленькую коробку с крышкой из коры и осторожно достал одну из своих птиц, красивую бело-серую голубку по имени Такая-Быстрая и подбросил ее в воздух. Она сразу расправила крылья и после нескольких взмахов уселась на ветку у него над головой. Удивленная его необычным поведением, она тихо вопросительно заворковала. Тиамак познал горечь отца, вынужденного отдать дочь чужому человеку. Но он должен был отпустить птиц, а дверь в их домик, открывавшуюся только внутрь, закрыть. В противном случае они или их забывчивые сородичи войдут внутрь и окажутся в ловушке. Тиамака не будет, чтобы их освободить, а без него они умрут от голода.
Чувствуя себя несчастным, он вытащил Красноглазика, Крабоножку и Медолюба, и вскоре они уже сидели на ветках над ним и щебетали укоризненным хором. Птицы понимали, что происходит нечто необычное, те из них, что все еще оставались внутри, нервно метались по маленькому домику, и Тиамак с трудом смог добраться до каждой. Когда он пытался достать одну из последних упрямиц, его рука задела маленький холодный комок перьев, лежавший в тени, в самом дальнем конце.
Тиамак сразу почувствовал тревогу, сжал пальцы, вытащил руку наружу и увидел одного из своих голубей, Чернилку – и сразу понял, что он мертв. С широко раскрытыми глазами Тиамак внимательно его осмотрел. Несколько дней назад он отправил Чернилку в Наббан. Очевидно, голубь пострадал в схватке с каким-то животным: он потерял много перьев, и все его тело покрывала кровь. Тиамак не сомневался, что вчера Чернилки здесь не было, значит, он прилетел ночью, несмотря на раны, из последних сил домой, где его поджидала смерть.
Тиамак почувствовал, как мир вокруг начал кружиться, а на глазах выступили слезы. Бедный Чернилка. Он был отличной птицей и летал едва ли не быстрее всех. И отличался смелостью. Бедный отважный Чернилка.
К похожей на веточку лодыжке голубя была привязана тонкая полоска пергамента. Тиамак отложил безжизненный комок перьев в сторону, достал из домика двух последних голубей, потом закрыл маленькую дверцу и зафиксировал ее специальной палочкой. Держа одной рукой маленькое тельце Чернилки, он осторожно снял пергамент и, глядя на крошечные буквы, расправил его кончиками пальцев. Послание пришло от его друга из Наббана, чей почерк Тиамак сразу узнал, несмотря на то, что он был очень мелким. Необъяснимым образом письмо осталось неподписанным.

«Время пришло, – прочитал Тиамак, – и ты срочно нужен. Моргенес не может тебя просить, но я сделаю это за него. Отправляйся в Кванитупул и остановись в гостинице, о которой мы говорили, жди меня там, и я расскажу тебе больше. Отправляйся туда немедленно и постарайся не задерживаться в пути. От тебя будет зависеть нечто большее, чем жизни людей».
Внизу было нарисовано перо, заключенное в круг – символ Ордена Манускрипта.
Ошеломленный Тиамак смотрел на письмо. Он прочитал его еще два раза, надеясь, что там, чудесным образом, будет написано что-то другое, однако слова не менялись. Отправиться в Кванитупул! Но старейшины приказали ему идти в Наббан! В его племени больше никто не умел так же хорошо, как он, говорить на языках жителей материка, чтобы исполнить роль посла. И как он объяснит своим соплеменникам, что какой-то обитатель материка, которого они знать не знают, предложил ему пойти в Кванитупул и ждать там указаний, – и этого для него оказалось достаточно, чтобы повернуться спиной к своему народу? Какое значение имел Орден Манускрипта для Вранна? Какие-то ученые, изучающие старые книги и события далекого прошлого? Его народ никогда не сможет такое понять.
Но разве он мог проигнорировать столь важный призыв? Его друг в Наббане выразился предельно четко – даже написал, что таково желание Моргенеса. А без Моргенеса Тиамак бы не смог прожить год в Пердруине, не говоря уже о том, чтобы стать членом столь замечательного содружества – об этом также позаботился доктор. Как он мог не исполнить просьбу Моргенеса – единственную, с которой он к нему когда-либо обращался?
Горячий воздух врывался в открытые окна, точно голодный зверь. Тиамак сложил записку и убрал в ножны, решив сначала позаботиться о Чернилке, а уж потом подумать, как поступить. Быть может, к вечеру станет прохладнее. Несомненно, можно подождать один день, прежде чем отправиться в путешествие? Ведь так?
Тиамак завернул маленькое тельце птицы в маслянистые листья пальмы и перевязал их тонкой веревкой. Затем прошел по мелководью к песчаному островку за своим домом, где положил связку листьев на скалу и окружил корой и драгоценными обрывками старых пергаментов. Прочитав молитву для души Чернилки, обращенную к Той, Что Заберет Нас Всех, при помощи огнива он поджег крошечный погребальный костер.
По мере того как дым стал подниматься вверх, Тиамак размышлял о важности прежних обычаев и времен. По меньшей мере они давали возможность занять голову в те моменты, когда разум уставал, а он сам испытывал боль. Ему даже удалось ненадолго избавиться от тревожных мыслей о долге, и на него снизошло странное умиротворение, пока он смотрел, как дым над Чернилкой медленно поднимался в лихорадочно-серое небо.
Скоро дым исчез, и Тиамак развеял пепел над зеленой водой.

* * *

Когда Мириамель и оба ее спутника спустились с горной тропы на Северную прибрежную дорогу, Кадрах заставил своего скакуна двигаться немного быстрее и опередил ехавших рядом Динивана и принцессу на несколько корпусов. Утреннее солнце светило им в спины. Лошади, которых привел Диниван, шли рысью, слегка потряхивая головами, и, широко разувая ноздри, ловили утренний бриз.
– Эй, Падрейк! – крикнул Диниван, но монах не ответил. Его круглые плечи поднимались и опускались. Он надвинул капюшон. Казалось, монах погрузился в глубокие раздумья. – Ну, ладно, пусть будет Кадрах, –  позвал священник, –  почему ты не едешь с нами?
Кадрах, хорошо державшийся в седле, несмотря на большой вес и короткие ноги, натянул поводья. Когда Диниван и Мириамель поравнялись с ним, он повернулся.
– С именами нередко возникает проблема, брат, – сказал он, обнажив зубы в сердитой улыбке. – Ты обратился ко мне по имени, которое принадлежит мертвецу. Принцесса дала мне другое – «предатель» – и окрестила им в Эметтинском заливе, чтобы завершить сделку. Теперь ты должен понимать, что получается большая путаница – как сказали бы некоторые – из-за многообразия  имен. – Он иронично поклонился и, ударив каблуками по бокам лошади, поехал вперед, но потом снова придержал своего скакуна, как только оказался впереди на расстоянии в дюжину элей.
– Он очень обижен, – заметил Диниван, глядя на опущенные плечи Кадраха.
– Интересно, а из-за чего ему обижаться? – резко спросила Мириамель.
Священник покачал головой.
– Один только Бог знает.
Что означали эти слова, произнесенные священником, Мириамель не поняла.

Северная прибрежная дорога Наббана вилась между горной грядой и Эметтинским заливом, иногда уходя в глубь материка, и справа возникали скалы, полностью скрывающие из виду воду. Затем горы расступались, и перед путниками вновь появлялось каменистое побережье. Когда они подъезжали к Телигуру, на дороге появились люди: крестьянские телеги, нагруженные сеном, пешие торговцы держали в руках шесты со своими товарами, куда-то направлялись небольшие отряды местных стражников. Многие путешественники, увидев золотое Дерево на шее Динивана и монашеские одеяния его спутников, склоняли головы и сотворяли знак Дерева на груди. Нищие бежали рядом с лошадью священника и кричали:
– Святой отец! Святой отец! Во имя милосердного Эйдона!
Если у них имелись видимые увечья, Диниван вытаскивал из своего одеяния мелкие монетки и бросал несчастным. Мириамель заметила, что практически все нищие, какими бы изуродованными они ни выглядели, редко позволяли монете упасть на землю.
В полдень они остановились в Телигуре, большом рыночном городе у подножия гор, где подкрепились свежими фруктами и черствым хлебом, которые купили на прилавках городской площади. Здесь, в разгар дневной торговли, монахи не привлекали особого внимания.

Мириамель наслаждалась ярким солнцем, спустив капюшон так, чтобы почувствовать его тепло лбом. Вокруг кричали торговцы, расхваливавшие свой товар, им отвечали возмущенными криками обманутые покупатели. Кадрах и Диниван стояли рядом, священник торговался с продавцом вареных яиц, а его мрачный спутник не сводил взгляда с двери винной лавки. С некоторым удивлением Мириамель поняла, что она счастлива.
«Вот так все просто?» – выругала она себя, но солнце было слишком приятным для самобичевания.
Она плотно позавтракала, все утро ехала свободная как ветер, и никто не обращал на нее ни малейшего внимания. Кроме того, она почему-то чувствовала себя защищенной.
Мириамель вдруг подумала о кухонном мальчишке Саймоне, и настроение у нее стало еще лучше. У него была хорошая улыбка – и он ее тренировал, как один из отцовских придворных. У отца Динивана была хорошая улыбка, но Мириамель никогда не видела, чтобы священник удивлялся самому себе, как почти всегда делал Саймон.
Странное дело, Мириамель вдруг поняла, что дни, которые она провела, путешествуя по Наглимунду с Саймоном и Бинабиком, были едва ли не лучшими в ее жизни. Она рассмеялась собственным мыслям, такими забавными они ей показались, а потом потянулась, как кошка на подоконнике. Они столкнулись с ужасом и смертью, их преследовал жуткий охотник Инген и его псы, едва не прикончил гюне, злобный мохнатый великан. Но тогда она чувствовала себя удивительно свободной. Она представлялась служанкой, но, как никогда, ощущала себя собой. Саймон и Бинабик говорили с ней —  а не с ее титулом, не с властью ее отца, их не интересовала возможная выгода или награда.
Она скучала по обоим. Мириамель вдруг почувствовала острый укол боли, думая о маленьком тролле и бедном, неуклюжем рыжеволосом Саймоне, которые скитались по заснеженным пустошам. Из-за пленения в Пердруине она почти забыла о них – где они сейчас? Угрожает ли им опасность? И живы ли они?
На ее лицо упала тень, и она испуганно вздрогнула.
– Я не думаю, что нашему другу стоит и дальше оставаться рядом с винной лавкой, – сказал Диниван. – И сомневаюсь, что у меня есть такое право. Нам пора двигаться дальше. Вы задремали?
– Нет. – Мириамель вновь опустила капюшон и встала. – Просто задумалась.

* * *

Герцог Изгримнур, тяжело дыша, сидел у огня, всерьез размышляя о том, чтобы что-нибудь сломать или кого-то ударить. Ноги у него болели, а лицо ужасно чесалось с тех самых пор, как он сбрил бороду, – каким безумцем он был, когда согласился на такую глупость?! – и при этом он знал о Мириамель не больше, чем в тот момент, когда покинул Наглимунд. Все это было очень плохо, а сейчас ситуация стала еще хуже.
Изгримнур не сомневался, что сокращает расстояние до принцессы. Когда ему удалось проследить ее путь до Пердруина и получить подтверждение у старого пьяницы Гилсгиата, что он высадил ее и вора монаха Кадраха здесь, в Ансис Пелиппе, герцог был уверен, что это только вопрос времени. И, хотя ему мешал облик монаха, в которого ему пришлось переодеться, Изгримнур хорошо знал Ансис Пелиппе и прекрасно ориентировался в самых злачных местах. Он считал, что ему в самое ближайшее время удастся ее найти и вернуть дяде Джошуа в Наглимунд, где она будет в безопасности от притязаний своего отца Элиаса.
А потом на него обрушились два удара. Эффект от первого был замедленным: кульминация многих бесплодных часов и небольшое состояние, потраченное на бесполезный подкуп, – постепенно Изгримнуру стало очевидно, что Мириамель и ее спутник исчезли из Ансис Пелиппе, словно у них появились крылья и они улетели. Ни один контрабандист, карманник или шлюха из таверны не видели их после Дня летнего равноденствия. На такую пару, как она с Кадрахом, было трудно не обратить внимания – два путешествующих вместе монаха, один толстый, другой молодой и стройный – однако они будто испарились. Ни один лодочник не заметил, чтобы они уплыли с острова, более того, никто даже не слышал, чтобы они искали лодку. И все же они покинули остров!
Второй удар, последовавший за первыми неудачами, оказался еще более тяжелым для Изгримнура. Он и двух недель не провел в Пердруине, как в портовых тавернах поползли слухи о падении Наглимунда. Матросы весело повторяли слухи, рассказывали о бойне, которую устроила вторая армия Элиаса в замке, словно наслаждаясь неожиданными поворотами старой и страшной истории.
«О моя Гутрун, – молился Изгримнур, чувствуя, как все у него внутри сжимается от страха и ярости, – да сохранит тебя Усирис от всех опасностей. Возвращайся домой живой и здоровой, и я собственными руками построю для Него храм. И спаси Изорна, моего сына, Джошуа и всех остальных…»
В первую ночь он плакал в темном переулке, где никто не мог увидеть рыдавшего огромного монаха и где он мог хотя бы недолго оставаться самим собой. Ему было так страшно, как никогда прежде.
«Как все могло произойти так быстро? – поражался он. – Проклятый замок строили так, чтобы он мог выдержать десятилетнюю осаду! Неужели дело в предательстве?»
И теперь, если его семья каким-то чудом сумела спастись и он сумеет их отыскать, как ему вернуть собственные земли, которые захватил Скали Острый-Нос при помощи Верховного короля? Сейчас, когда твердыня Джошуа разрушена, а Леобардис и Ллут мертвы, некому встать на пути у Элиаса.
И все равно он должен отыскать Мириамель. Он найдет ее, освободит от предателя Кадраха и отвезет в безопасное место. Пусть хотя бы в этом ему удастся помешать Элиасу.
В таком подавленном настроении Изгримнур решил войти в «Шляпу и ржанку», довольно дешевый постоялый двор, его униженный дух жаждал чего-то подобного. Он довольно быстро добрался до шестой кружки кислого пива и, отставив ее в сторону, погрузился в размышления.
Возможно, он задремал, ведь он весь день провел в порту и ужасно устал. Возможно, человек, стоявший перед ним, подошел довольно давно. Изгримнуру не понравился его вид.
– На что ты смотришь? – проворчал герцог.
Брови незнакомца сошлись над переносицей, на вытянутом лице застыла презрительная ухмылка. Он был высоким и одет во все черное, но на герцога Элвритсхолла незнакомец не произвел того впечатления, на которое рассчитывал.
– Ты тот самый монах, который задает вопросы по всему городу? – осведомился незнакомец.
– Убирайся, – ответил герцог.
Изгримнур протянул руку к кружке и сделал глоток пива. К нему вернулась толика энергии, и он сделал второй глоток.
– Ты тот, кто спрашивает про других монахов? – снова заговорил незнакомец. – О высоком и низком?
– Вполне возможно, – ответил Изгримнур. – Но кто ты такой и какое тебе до меня дело? – проворчал Изгримнур, вытирая рот тыльной стороной ладони.
У него болела голова.
– Меня зовут Ленти, – сказал незнакомец. – Мой господин хочет с тобой говорить.
– И как зовут твоего господина? – проворчал Изгримнур.
– Не имеет значения. Пойдем, – сказал Ленти. – Прямо сейчас.
Изгримнур рыгнул.
– Я не собираюсь встречаться с какими-то безымянными хозяевами. Он может прийти сам, если хочет со мной говорить. А теперь проваливай.
Ленти наклонился вперед, не спуская с Изгримнура внимательного взгляда, и тот заметил у него на подбородке прыщи.
– Ты пойдешь со мной, толстый старик, если не хочешь, чтобы тебе было больно, – яростно прошептал он. – У меня есть нож. 
Могучий кулак Изгримнура ударил его в то место, где сходились брови. Ленти отбросило назад, и он, точно мешок с картошкой, рухнул на пол, словно получил удар убойным молотом. Несколько посетителей таверны рассмеялись и вернулись к обсуждению своих малоприятных дел.
Через некоторое время герцог наклонился вперед и вылил струйку пива на лицо одетой в черное жертвы.
– Ну, вставай, приятель, вставай, я решил пройтись с тобой и встретить твоего господина. – Изгримнур мрачно ухмыльнулся, глядя на отплевывавшегося Ленти. – Прежде я чувствовал себя не лучшим образом, но, клянусь святой рукой Эйдона, мне стало намного лучше!

* * *

Телигур скрылся из вида за спинами трех всадников. Они продолжали ехать на запад по Прибрежной дороге и миновали несколько небольших городов. Крестьяне поспешно собирали сено на склонах и в долине, и на полях вырастали стога, точно головы проснувшихся людей. Мириамель прислушивалась к голосам надсмотрщиков, отдававших команды, и шутливые крики женщин, которые расходились по полям в поисках своих мужчин, чтобы отдать им воду и обед. Вокруг шла простая счастливая жизнь, о чем принцесса и сказала Динивану.
– Если вы думаете, что гнуть спину каждый день от восхода до заката – это счастливая и простая работа, то так и есть, – ответил он, прищурившись в лучах солнца. – Но у них мало времени для отдыха, а когда бывает неурожай, им не хватает еды. И, – тут по его губам скользнула озорная улыбка, – большая часть урожая достается барону. Но, кажется, именно так пожелал Господь. Конечно, честный труд лучше, чем нищенство или воровство, во всяком случае, в глазах Матери Церкви, но не в глазах некоторых нищих и большинства воров.
– Отец Диниван! – воскликнула слегка шокированная Мириамель. – Это звучит… я даже не знаю… вы говорите, как еретик.
Священник рассмеялся.
– Великий Господь сделал мою природу еретической, миледи, и, если он пожалеет о своем даре, то скоро заберет меня к своей груди и все исправит. Но мои прежние наставники согласились бы с вами. Мне часто говорили, что мои вопросы произносит дьявольский язык, поселившийся у меня в голове. Ликтор Ранессин, когда он предложил мне стать своим секретарем, сказал моим наставникам: «Лучше язык дьявола, способный спорить и ставить все под сомнение, чем молчаливый язык и пустая голова». Многие более правильные священники считают Ранессина неудобным главой Церкви. – Тут Диниван нахмурился. – Но они ничего не понимают. Он лучший человек на земле.
В течение долгого дня Кадрах позволил расстоянию между ними уменьшиться, пока они не оказались рядом, и дальше ехали бок о бок. Однако эта уступка не привела к тому, что он заговорил; казалось, он слушал вопросы Мириамель и истории о землях, мимо которых они проезжали, – Диниван делился с ними знаниями. Кадрах так и не присоединился к их беседе.
Усеянное облаками небо стало оранжевым, и теперь солнце било им в глаза, когда они приближались к окруженному стенами городу Гранис Сакрана, где Диниван решил провести ночь. Город располагался на утесе, откуда открывался вид на Прибрежную дорогу. Со всех сторон теснились озаренные закатом холмы, повсюду вилась виноградная лоза.
К удивлению путешественников, у ворот их поджидал конный отряд стражников, проверявших всех, кто хотел войти в город. И это были не местные солдаты, а воины в доспехах Короля Рыбака из королевского Дома Бенидривин. Когда Диниван назвал их имена – выбрав Кадрах для монаха и Малахия для принцессы – им сказали, что сегодня ночью им придется переночевать в другом месте.
– Но почему? – поинтересовался Диниван.
Смутившийся стражник смог лишь повторить свои слова.
– Позволь мне поговорить с твоим сержантом, – сказал Диниван.
Появившийся сержант не смог ничего добавить.
– В чем причина? – нетерпеливо спросил священник. – Кто отдал приказ? Здесь чума или еще что-то похожее?
– Да, что-то вроде того, – сказал сержант, с тревогой почесывая нос. – Это приказ самого герцога Бенигариса, насколько мне известно. И у меня есть его печать.
– А у меня имеется печать Ликтора Ранессина, – сказал Диниван, вытаскивая из кармана кольцо и помахав перед носом удивленного сержанта кроваво-красным рубином. – Мы выполняем миссию Санцеллан Эйдонитиса. Так у вас чума или что-то еще? Если нет зараженного воздуха или воды, мы намерены провести здесь ночь.
Сержант снял шлем и, прищурившись, посмотрел на печать. Когда он поднял взгляд, на его лице по-прежнему сохранялось тревожное выражение.
– Как я уже сказал, ваше преосвященство, – с несчастным видом заговорил он, – это нечто вроде чумы. Дело в безумцах, Огненных танцорах.
– А кто такие Огненные танцоры? – спросила Мириамель, вспомнив, что ей следует вести себя, как мальчишка.
– Предвестники судьбы, – мрачно ответил Диниван.
– И это еще не все, – добавил сержант и беспомощно развел руки в стороны. Он был крупным, широкоплечим мужчиной с сильными ногами, но выглядел сломленным. – Они безумны, почти все из них. Герцог Бенигарис отдал приказ… мы должны за ними наблюдать. Нам нельзя вмешиваться, но я подумал, что будет лучше, если мы не станем впускать новых чужаков… – он смолк, смущенно глядя на кольцо Динивана.
– Мы не чужаки, а, будучи секретарем Ликтора, я едва ли попаду под влияние их призывов, – сурово сказал Диниван. – Так что впустите нас, чтобы мы могли найти место для ночлега. Мы проделали долгий путь и устали.
– Очень хорошо, ваше преосвященство, – сказал сержант, жестом приказывая открыть ворота. – Но я не возьму на себя ответственность…
– Мы все берем ответственность в этой жизни, каждый из нас, – серьезно ответил священник, но потом выражение его лица смягчилось. – Однако наш Господь Усирис хорошо понимает, что такое тяжелая ноша. – Он сотворил знак Дерева, и они проехали мимо замерших на месте стражников.
– Этот солдат показался мне очень огорченным, – заметила Мириамель, когда они выехали на центральную улицу.
Окна в большинстве домов были закрыты ставнями, но из дверных проемов выглядывали бледные лица, наблюдавшие за путешественниками. Для такого города, как Гранис Сакрана, улицы оказались на удивление пустыми. Небольшие группы солдат патрулировали их от ворот и обратно, но лишь очень немногие горожане поспешно пересекали пыльные улицы, стараясь поскорее скрыться в домах и бросая опасливые взгляды на Мириамель и ее спутников, впрочем, они тут же опускали глаза и поспешно уходили.
– Не только сержант выглядит встревоженным, – ответил Диниван, когда они ехали в тени высоких домов и магазинов. – В последние дни страх распространяется по Наббану, как чума.
– Страх приходит туда, куда его приглашают, – негромко сказал Кадрах, но тут же отвернулся, когда они вопросительно на него посмотрели.
Когда они добрались до рынка, находившегося в центре города, то поняли, почему улицы Гранис Сакраны были необычно пустыми. Городскую площадь окружала толпа в полдюжины рядов – люди шептались и смеялись. Хотя солнце еще только клонилось к горизонту, по всей площади начали зажигать факелы, которые отбрасывали длинные дрожащие тени в промежутки между домами и освещали белые одеяния Огненных танцоров, которые раскачивались и кричали в центре площади.
– Их там не меньше сотни! – удивленно сказала Мириамель.
На лице Динивана застыло хмурое выражение. Некоторые зрители из толпы что-то презрительно кричали, другие бросали камни и отбросы в скакавших танцоров, но были такие, кто пристально за ними наблюдал, в глазах многих застыл страх, словно перед ними резвились опасные животные, к которым они опасались повернуться спиной.
– Слишком поздно для покаяния! – заверещал один из танцоров, он вышел немного вперед от остальных и принялся подскакивать точно марионетка перед передним рядом зрителей. Толпа отпрянула, словно опасалась заразной болезни. – Слишком поздно! – снова закричал он. – На юном лице молодого человека, у которого только что начала расти борода, появилась ликующая улыбка. – Слишком поздно! Нам рассказали сны! Наш повелитель приближается!
Еще один из одетых в белое танцоров забрался на камень, стоявший в центре площади, и взмахнул рукой, заставляя смолкнуть остальных. По рядам зрителей прокатился ропот, когда он отбросил капюшон, и все увидели светловолосую женщину. Она была бы хорошенькой, если бы не выпученные глаза и жуткая широкая улыбка.
– Огонь приближается! – завопила она. Остальные танцоры принялись прыгать и кричать, но быстро успокоились. Из толпы послышались оскорбления, которые быстро стихли, когда женщина обратила на собравшихся горящие глаза. – Не надейтесь, что вы останетесь в стороне, – продолжала она, и ее тихий голос разнесся по всей площади. – Огонь придет за всеми – огонь и лед, которые принесут Великие перемены. Повелитель пощадит лишь тех, кто подготовится к его приходу.
– Ты богохульствуешь против истинного Искупителя, любительница демонов! – неожиданно закричал Диниван, привстав на стременах. У него был сильный голос. – Вы лжете этим людям!
Кое-кто в толпе подхватил его слова, ропот стал набирать силу. Женщина в белом повернулась и подала знак одному из стоявших рядом с ней танцоров. Некоторые опустились на колени у ее ног, словно для молитвы, один из них встал и пошел через площадь, а она стояла и продолжала властно смотреть вверх, не сводя безумных глаз с низкого сумеречного неба. Через мгновение танцор вернулся с горящим факелом, женщина взяла его и подняла над головой.
– Кто есть Усирис Эйдон, – закричала она, – как не маленький деревянный человечек на маленьком деревянном дереве? Кто есть короли и королевы людей, как не обезьяны, ставшие правителями без всякой на то причины? Повелитель сбросит их всех с тронов, и его величие будет простираться от одного океана до другого на всех землях Светлого Арда! Король Бурь идет! Он принесет с собой лед, чтобы заморозить сердца, оглушительный гром – и очищающий огонь!
Она швырнула факел к своим ногам, и вокруг камня взметнулся яростный полог пламени. Часть танцоров закричала, когда огонь охватил их одеяния. А толпа с удивленными криками отпрянула назад, когда на них начала надвигаться стена жара.
– Элизия, Матерь Божья! – голос Динивана был полон ужаса.
– Так предписано, и так будет! – кричала женщина, когда пламя вспыхнуло на ее одежде, потом загорелись волосы, коронуя ее огнем и дымом. Она продолжала улыбаться застывшей улыбкой проклятой. – Он говорит во снах! Близится смерть! – Пламя заревело, скрывая женщину, но ее последние слова повторялись снова и снова: – Грядет Повелитель! Грядет Повелитель!.. 
Мириамель наклонилась к шее лошади, стараясь сдержать тошноту. Диниван проехал немного вперед, затем спешился, чтобы помочь тем, кого сбили с ног и едва не растоптала толпа. Принцесса выпрямилась, с трудом втягивая в себя воздух.
Не обращая на нее внимания, Кадрах смотрел на пылавший перед ним огонь. Его лицо, алое в танцующих отсветах, приобрело несчастное и голодное выражение – как если бы произошло нечто ужасное и важное, столь страшное и давно ожидаемое, что его приход дарил некоторое облегчение.

Глава 8. На спине Сиккихока

– Куда мы идем, Бинабик? – Саймон наклонился вперед и поднес покрасневшие руки к огню.
От его висевших на соседней ели рукавиц поднимался пар. Бинабик оторвался от манускрипта, который изучал вместе с Сискви.
– Сначала мы спустимся с гор, – ответил он. – Потом нам потребуются новые указания. А теперь, пожалуйста, позволь мне их отыскать.
Саймон с трудом удержался от того, чтобы показать троллю язык, хотя на самом деле отказ Бинабика продолжить беседу не слишком его беспокоил. Саймон пребывал в хорошем настроении.
К нему возвращались силы. В конце каждого следующего дня их тяжелого путешествия по склонам Минтахока, главной горы Тролльфелса, он чувствовал себя немного лучше. Они окончательно покинули Минтахок и направились в сторону соседнего пика Сиккихок. Сегодня вечером у Саймона, впервые за все путешествие, появились другие желания, кроме как упасть на землю и заснуть, когда они остановились, чтобы разбить лагерь. Он помог отыскать хворост для костра и расчистил от снега вход в пещеру, где им предстояло провести ночь. Было приятно снова чувствовать себя самим собой. Шрам на щеке продолжал болеть, но не слишком. И помогал ему помнить.
Саймон понял, что кровь дракона его изменила. Нет, не с помощью магии, как в сказках конюха Шема, – он не стал понимать речь животных или видеть на расстоянии в сотню лиг. Ну, не совсем так. Когда сегодня снег на некоторое время прекратился, белые долины Пустошей оказались такими четкими, словно стали близкими, как складки одеяла, но уходили к темной пелене далекого леса Альдхорт. Несколько мгновений, пока он стоял, точно статуя, а ветер морозил его шею и лицо, Саймон почувствовал, что он обладает  волшебным зрением. Как в те дни, когда забирался на крышу башни Зеленого ангела, чтобы взглянуть на раскинувшийся, точно ковер, Эркинланд, и ему казалось, будто достаточно протянуть руку, чтобы изменить мир.
Но совсем не такие моменты дал ему дракон. Саймон размышлял, пока сохли промокшие рукавицы, смотрел на Бинабика и Сискви, видел, как они касаются друг друга, даже когда просто сидели рядом, и их длинные беседы в те краткие мгновения, когда они обменивались взглядами. Саймон понял, что он чувствует и видит вещи совсем не так, как до Урмшейма. Теперь связи между людьми и событиями стали более понятными, как части большой головоломки – к примеру, Бинабик и Сискви. Они очень любили друг друга, однако их мир двоих постоянно входил во взаимодействие с множеством других миров: Саймона, троллей, принца Джошуа и Джелой…
«Как поразительно, – подумал Саймон, – что все является частью чего-то другого! Но, хотя мир оставался огромным и недоступным пониманию, каждая пылинка в нем боролась за продолжение собственного существования. И каждая пылинка имела значение ».
Вот чему в некотором смысле научила его кровь дракона. Он не был великим; более того, был очень маленьким. Но одновременно являлся важным, как и любая точка света в темном небе, будь то звезда, что вела моряка к безопасному берегу, или та, на которую бессонными ночами смотрел ребенок…
Саймон покачал головой и подул на замерзшие руки. Идеи разбегались от него, прыгая, как мыши в открытой кладовой. Он пощупал рукавицы, но они все еще не высохли. Тогда он спрятал руки под мышками и еще немного придвинулся к костру.
– Ты уверен, что Джелой сказала «Скала Прощания», Саймон? – спросил Бинабик. – Я уже два вечера подряд читаю свитки Укекука, но он нигде не упоминает ничего подобного.
– Я повторил тебе все, что она сказала. – Саймон посмотрел на вход в пещеру, где теснились привязанные бараны, толкавшие друг друга, точно ходячие сугробы. – Я не мог забыть или перепутать. Джелой говорила через маленькую девочку, которую мы спасли, Лелет, и она сказала: «Идите к Скале Прощания. Это единственное место, где будет безопасно во время надвигающейся бури, – пусть и недолго».
Бинабик разочарованно поджал губы, потом произнес несколько быстрых слов, обращаясь к Сискви на языке кануков, и та серьезно кивнула.
– Я тебе верю, Саймон, – сказал Бинабик. – Мы слишком через многое прошли вместе. И не могу ставить под сомнение слова Джелой, она едва ли не самый мудрый человек из всех, кого я знал. Все дело в моей неспособности понять. – Он махнул маленькой рукой над разложенной перед ним шкурой. – Быть может, я захватил с собой не те рукописи.
– Ты слишком много думаешь, маленький человек, – сказал Слудиг с другого конца пещеры. – Мы с Эйстаном научили твоих соплеменников играть в «Завоевателя». Это работает почти так же хорошо, как с вашими гадальными костями, так и с настоящими костями. Иди. Поиграем, отвлекись на время от проблем.
Бинабик поднял голову, улыбнулся и махнул Слудигу рукой.
– Почему бы тебе не поиграть с ними, Саймон? – спросил тролль. – Это наверняка будет интересней, чем наблюдать за моими сомнениями.
– Я тоже размышляю, – ответил Саймон. – Я думал про Урмшейм, Игьярдука и о том, что там произошло.
– И все получилось совсем не так, как ты представлял в детстве, верно? – сказал Бинабик, снова погружаясь в изучение свитка. – Все происходит совсем не так, как поется в старых песнях, – в особенности, когда речь идет о драконах. Но ты, Саймон, вел себя отважно, как сэр Камарис или Таллистро.
Саймон почувствовал, что краснеет, ему было приятно услышать слова Бинабика.
– Я не знаю, – ответил он. – В тот момент мои действия не показались мне смелыми. Ну, а что еще я мог сделать? Но я думал совсем о другом. Я размышлял о крови дракона. Она повлияла на меня не только внешним образом. – Саймон указал на шрам и белую прядь волос. Бинабик не поднял глаз и не заметил его жеста, но Сискви увидела. Она смущенно улыбнулась, ее темные, обращенные вверх глаза изучали его, как дружелюбное, но опасное животное; а через мгновение девушка-тролль встала и отошла. – Она заставила меня по-новому посмотреть на многие вещи, – продолжал Саймон, глядя вслед Сискви. – И все время, пока ты оставался пленником в яме, я думал и мечтал.
– И о чем ты думал? – спросил Бинабик.
– Трудно объяснить, – ответил Саймон. – О мире и о том, насколько он стар. О том, какой я маленький. И что даже Король Бурь мал в некотором смысле.
Бинабик внимательно посмотрел Саймону в лицо. Карие глаза тролля оставались серьезными.
– Да, вероятно, он невелик под звездами, Саймон, – как гора невелика по сравнению с целым миром. Но гора больше нас, и, если она на нас упадет, мы будем очень мертвыми, в очень большой дыре.
Саймон нетерпеливо махнул рукой.
– Я знаю, знаю. Я не хочу сказать, что не боюсь. Просто… ну, это трудно объяснить. – Он помолчал, стараясь отыскать нужные слова. – Это как если кровь дракона научила меня другому языку, другому способу смотреть на вещи, когда я размышляю. Как можно объяснить кому-то другой язык?
Бинабик собрался ответить, но передумал и с тревогой посмотрел за плечо Саймона. Охваченный тревогой Саймон обернулся, но увидел лишь скошенную каменную стену пещеры и кусочек серого неба с белыми пятнышками облаков.
– Что-то не так? Ты плохо себя чувствуешь, Бинабик?
– Я понял, – просто сказал тролль. – Я чувствовал что-то знакомое. Дело в путанице с языками. Многие вещи переводятся по-разному, ты же понимаешь.
Он вскочил на ноги и поспешно подошел к своей сумке. Несколько троллей подняли головы, один даже начал что-то говорить, но тут же смолк – его сбило с толку застывшее выражение лица Бинабика. Через несколько мгновений тролль вернулся с другими свитками.
– Что все это значит? – спросил Саймон.
– Это язык. Точнее, различие между языками, – продолжал Бинабик. – Ты сказал: «Скала Прощания».
– Но именно такие слова произнесла Джелой, – переходя к обороне, ответил Саймон.
– Конечно. Однако свитки Укекука написаны не на том языке, на котором мы сейчас говорим. Часть скопирована из обычного наббанайского, часть – из языка кануков, что-то пришло от ситхи. Я искал «Скалу Прощания», но на языке ситхи она бы получила название «Прощальный Камень» – разница невелика, но становится решающей, когда нужно найти нужный фрагмент. А теперь подожди немного.
Он принялся быстро просматривать свитки, его губы шевелились, короткие толстые пальцы двигались от одной строки к другой. Сискви вернулась с двумя мисками супа. Одну она поставила рядом с Бинабиком, который был настолько поглощен чтением, что лишь небрежно кивнул, а другую предложила Саймону. Он не знал, чем еще заняться, поэтому с поклоном взял угощение.
– Спасибо, – сказал Саймон, не зная, следует ли ему обращаться к ней по имени.
Сисквинанамук собралась ему ответить, но остановилась, словно забыла нужные слова. Мгновение она и Саймон смотрели друг на друга, и их взаимная симпатия оказалась под угрозой из-за невозможности общения. Наконец, Сискви поклонилась в ответ, села рядом с Бинабиком и тихо задала ему вопрос.
– Чаш , – ответил тролль, – все правильно, – потом снова смолк и стал читать дальше. – Хо, хо! – наконец воскликнул он, ударив ладонью по ноге в штанах из шкуры. – Вот и ответ. Мы его нашли!
– Что? – Саймон наклонился к Бинабику.
Свиток покрывали диковинные маленькие значки и рисунки, казавшиеся следами птичек и улиток. Бинабик указал на один из символов, квадрат с закругленными углами, заполненный точками и черточками.
– Сесуад’ра, –  выдохнул тролль, он произнес это слово протяжно, словно изучал его мягкую ткань. – Сесуад’ра —  Прощальный Камень. Или, как сказала Джелой, Скала Прощания. Это дело рук ситхи, как я и предполагал.
– Что это такое? – Саймон смотрел на руны и ничего не мог понять, язык совсем не походил на вестерлинг.
Бинабик, прищурившись, смотрел на свиток.
– То самое место, где был нарушен договор, когда зида’я и хикеда’я – ситхи и норны – разделились и дальше каждый пошел своим путем. Это место могущества и великой скорби.
– Но где  он? – нетерпеливо спросил Саймон. – Как мы можем туда пойти, если не знаем, где он находится?
– Когда-то он был частью Энки э-Шао’сэй Летнего города ситхи.
– Джирики мне о нем рассказывал, – воскликнул взволнованный Саймон. – Он показывал мне его в зеркале, которое дал мне. – Саймон принялся шарить в сумке, пытаясь отыскать подарок Джирики.
– Не нужно, Саймон, не нужно! – Бинабик рассмеялся. – Я был бы настоящим глупцом – и худшим учеником Укекука, – если бы не знал про Энки э-Шао’сэй. Он был одним из девяти легендарных городов величайшей красоты.
– В таком случае ты должен знать, где находится Скала Прощания.
– Энки э-Шао’сэй находился у юго-восточной границы великого леса Альдхорт. – Бинабик нахмурился. – Значит, это довольно далеко. Путешествие займет несколько недель. Город расположен в дальней части леса относительно нас, над равнинами Высоких тритингов. – Тут выражение его лица просветлело. – Теперь нам известна цель путешествия. Это хорошо. Сесуад’ра.  – Он снова насладился звучанием слова. Я никогда там не бывал, но мне вспоминаются слова Укекука. Это странное и мрачное место, как гласит легенда.
– Интересно, почему Джелой его выбрала? – спросил Саймон.
– Возможно, другого выбора не было.
Наконец Бинабик обратил внимание на остывший суп.

Разумеется, баранам не нравилось идти впереди, когда Кантака находилась сзади. Прошло несколько дней, но запах волка продолжал сильно их беспокоить, поэтому Бинабик возглавлял их отряд. Кантака уверенно выбирала путь по крутым узким тропинкам, за ней следовали всадники на баранах, они тихонько переговаривались или пели, чтобы не разбудить Макукуйю, богиню снежных лавин. Саймон, Эйнскалдир и Слудиг оставались в арьергарде, стараясь избегать глубоких выбоин, оставшихся от копыт, чтобы снег не попадал внутрь их щедро смазанных маслом сапог.
В то время как Минтахок был сутулым, как старик, которого согнули годы, Сиккихок состоял из углов и ровных склонов. Тропинки троллей прижимались к спине горы, отклонялись далеко в сторону, обходя обледенелые каменные колонны, потом прятались от солнца в тени горы, следуя за внутренней линией вертикальной расселины, терявшейся в тумане и снегу.
Час за часом, спускаясь вниз по узким тропинкам, постоянно смахивая снег с глаз, Саймон обнаружил, что молится, чтобы они поскорее добрались до подножия. И, хотя силы постепенно к нему возвращались, он не был создан для жизни в горах. Разреженный воздух обжигал легкие, ноги становились тяжелыми и слабыми, точно намокшие ломти хлеба. А когда в конце дня он попытался заснуть, мышцы оставались такими напряженными, что, как ему казалось, гудели.
Кроме того, высота, на которой они находились, тревожила Саймона. Он всегда считал себя бесстрашным покорителем вершин, но так было в Хейхолте, до того, как он оказался в бескрайнем мире. Теперь Саймону было намного легче смотреть на пятки коричневых сапог Слудига, на то, как они поднимались и опускались, чем по сторонам. Когда его взгляд натыкался на возвышавшиеся над ним массы камня или в бескрайние глубины пропасти, он обнаруживал, что ему становится трудно представить ровную землю. Где-то, приходилось ему напоминать себе, есть места, где человек может повернуться и идти в любом направлении, не опасаясь упасть и погибнуть. Он жил в таком месте, значит, они должны существовать. И где-то на протяжении многих миль имелся такой ковер, который ждал, когда по нему пройдут ноги Саймона.
Они остановились на относительно ровной площадке для отдыха. Саймон помог Эйстану снять заплечный мешок, а потом смотрел, как стражник опускается на усыпанный снегом камень и дышит так тяжело, что очень скоро все вокруг покрылось туманом от его дыхания. Эйстан опустил на короткое время капюшон, но тут же вздрогнул от порыва холодного ветра и быстро вернул капюшон на прежнее место. В его густой бороде блестели кристаллики льда.
– Как холодно, парень, – пробормотал он. – Жуткое дело. – Внезапно он вдруг показался Саймону очень старым.
– У тебя есть семья, Эйстан?
Стражник немного помолчал, словно его удивил вопрос, а потом рассмеялся.
– Ну, в некотором роде, – ответил он. – У меня есть женщина, жена, но нет малышей. Первый ребенок умер, а больше у нас не родилось. Я не видел жену с начала зимы. – Он покачал головой. – Думаю, она в безопасности. Ушла с родственниками в Хьюэншир – в Наглимунде слишком опасно, так я ей сказал. Приближается война. – Он тряхнул головой. – Ну, а теперь, если верить женщине-ведьме, война закончена, и принц Джошуа потерпел поражение.
– Но Джелой говорила, что Джошуа спасся, – поспешно сказал Саймон.
– Да, это уже кое-что, – ответил Эйстан.
Некоторое время они сидели молча, прислушиваясь к вою ветра в скалах. Саймон посмотрел на меч Шип, лежавший на рюкзаке Эйстана, его темный клинок блестел, а снежинки таяли на поверхности.
– Меч не слишком для тебя тяжелый? Я могу немного его понести, – предложил Саймон.
Эйстан немного подумал, а потом усмехнулся.
– Буду только рад, парень. Ты должен иметь меч, ведь у тебя появится настоящая борода и все такое. Проблема в том, будет ли от него толк как от меча , если ты понимаешь, о чем я.
– Я знаю. Знаю, что он меняется. – Саймон вспомнил, как держал Шип в руках. Сначала он был холодным и тяжелым, точно наковальня. А потом, когда он стоял на краю скалы и смотрел в молочно-голубые глаза дракона, меч стал легким, словно березовый посох. Казалось, блестящий клинок обладал собственной душой и дышал. – Мне вдруг почудилось, что меч живой. Как животное или что-то в таком же роде. Он по-прежнему тяжелый для тебя?
Эйстан покачал головой, глядя на кружившиеся в воздухе снежинки.
– Нет, парень, – ответил Эйстан. – Кажется, он хочет скорее оказаться там, куда мы идем. Может, он думает, что возвращается домой.
Саймон улыбнулся – они говорили о мече, как о собаке или лошади. И все же в нем чувствовалось несомненное напряжение, как в пауке, застывшем на паутине, или рыбе, неподвижно зависшей на глубине в холодной темноте речного дна. Саймон снова посмотрел на клинок. Меч, если он действительно был  живым, оставался чем-то чуждым. Его черный цвет поглощал свет, оставляя лишь слабое отражение, подобное мерцающим осколкам. Дикое и темное существо.
– Он направляется туда, куда идем мы, – сказал Саймон, а потом продолжил, немного подумав: – Но это место не станет домом. Во всяком случае, моим.
Когда той же ночью он лежал в узкой пещере, всего лишь небольшой царапине на мускулистой каменной спине Сиккихока, Саймону приснился движущийся гобелен, висевший на стене в абсолютной темноте. На нем, как на религиозных картинах в часовне Хейхолта, стояло огромное дерево, поднявшее ветви к небесам. Оно было белым и гладким, как мрамор из Харчи. А на нем, головой вниз, как Сам Усирис Эйдон, висел Джошуа.
Перед Джошуа стоял кто-то, окутанный мраком, и вбивал в его тело гвозди огромным серым молотком. Джошуа ничего не говорил и даже не кричал, но его последователи, собравшиеся вокруг, громко стонали. Глаза Джошуа были широко раскрыты в безмолвном страдании, совсем как на лице резной фигуры Усириса, висевшей на стене в комнате для слуг, где жил маленький Саймон.
Больше он не смог это выносить. Саймон бросился сквозь гобелен и побежал к фигуре, окутанной тенями. На бегу он почувствовал, что в руке у него зажато что-то тяжелое. Он замахнулся, но туманное существо перехватило его руку и вырвало оружие. Саймон держал в руке черный молоток. Если не считать цвета, он был близнецом серого.
– Лучше,  – сказало существо.
Оно взвесило эбеновый молоток в другой туманной руке и снова принялось забивать гвозди. Но теперь после каждого удара Джошуа кричал, кричал и кричал…
… Саймон проснулся и обнаружил, что трясется в темноте, рядом хрипло дышали его спутники, соревнуясь с воем ветра на горных перевалах снаружи пещеры. Он хотел разбудить Бинабика, или Эйстана, или Слудига, но страх не помешал ему сообразить, что делать этого не следует. Саймон боялся снова заснуть и услышать ужасные крики Джошуа. Он попытался хоть что-нибудь разглядеть в темноте, чтобы понять, открыты у него глаза или нет, но ничего не получилось.
Через некоторое время, еще до наступления рассвета, усталость победила страх, и он снова заснул. Если новые сны его и тревожили, после пробуждения Саймон их не помнил.

* * *

Они провели еще три дня на узких мерзлых горных тропинках, спускаясь с Сиккихока. Но потом им больше не пришлось идти одному за другим, они оказались на широком гранитном карнизе, и маленький отряд остановился, чтобы это отпраздновать. Наступил редкий час полуденного солнца, его свет пробился сквозь паутину облаков, и ветер вдруг перестал быть вышедшим на охоту хищником и показался им игривым.
Бинабик поехал вперед на Кантаке, чтобы разведать путь, а потом отпустил волчицу охотиться, и она мгновенно исчезла среди покрытых снегом валунов. Бинабик вернулся к остальным с широкой улыбкой на губах.
– Как хорошо хотя бы на время спуститься с гор, – сказал он, усаживаясь рядом с Саймоном, который снял сапоги и растирал побелевшие пальцы ног. – Когда балансируешь на спине волчицы на узких тропинках, трудно найти время, чтобы думать о чем-то другом.
– Или идешь по ним пешком, – пробормотал Саймон, с сомнением глядя на свои ноги.
– Или идешь, – согласился Бинабик. – Я очень скоро вернусь.
Бинабик встал и направился к круглому камню, где большая часть троллей сидела, образовав круг и передавая друг другу мех. Некоторые из них сняли куртки и обнаженные по пояс наслаждались слабыми солнечными лучами. Их смуглую кожу украшали татуировки птиц, медведей и извивающихся рыб. Они расседлали баранов и отправили их пастись, хотя найти траву и даже мох было совсем не просто – лишь в расселинах попадался редкий кустарник. Один из троллей наблюдал за ними, как пастух, хотя и не слишком усердно. Он мрачно водил по земле концом копья, наблюдая, как мех ходит по кругу. Один из его спутников обратил внимание на своего грустного товарища, встал и принес ему мех.
Бинабик подошел к Сискви, которая сидела с девушками-охотницами, наклонился к ней, что-то сказал и потерся щекой о ее щеку. Она рассмеялась, покраснела и оттолкнула его. Наблюдавший за ними Саймон позавидовал счастью друга, но постарался об этом забыть. Быть может, наступит день, когда и он найдет кого-нибудь. Он с грустью подумал о принцессе Мириамель, которая находилась на недосягаемой для простого поваренка высоте. Тем не менее она была всего лишь девушкой, вроде тех, с кем Саймон смущенно беседовал в Хейхолте, казалось, очень давно. Когда они с Мириамель стояли рядом на мосту в Да’ай Чикизе или перед гигантом, они ничем не отличались друг от друга. Тогда они были друзьями, в равной степени смотревшими в глаза опасности.
«Но тогда я не знал, какое высокое положение она занимает, – подумал Саймон. – Но почему? Разве я другой? Или она? Нет, это не так. И она меня поцеловала! Причем после того, как снова стала принцессой!»
Он ощутил странную смесь восторга и разочарования. Кто мог понять, что истинно, а что – нет? Мировой порядок менялся, и где тот закон, что запрещает кухонному мальчишке гордо стоять рядом с принцессой, – не стоило забывать, что она пошла против воли своего отца, короля?
Затем Саймон будто погрузился в сон наяву и представил, как въезжает на гордой лошади в великий город героем, в руке у которого меч Шип, как сэр Камарис на картине – однажды Саймон ее видел. И где-то он знал, что на него с восхищением смотрит Мириамель. Видение рассыпалось, когда он спросил себя: в какой город он сможет войти героем. Наглимунд, по словам Джелой, разрушен. Из Хейхолта, единственного дома, который знал Саймон, он изгнан навсегда. А меч Шип ему не принадлежит – ведь он не сэр Камарис, знаменитый обладатель меча, – и, что еще важнее, сообразил он, глядя на свои покрытые мозолями пятки, у него нет лошади.
– Эй, друг Саймон, – сказал Бинабик, отвлекая его от горестных раздумий, – я сберег для тебя глоток охотничьего вина. – Он протянул ему мех, который был заметно меньше того, что ходил по кругу между троллями.
– Я уже пил такое, – с сомнением сказал Саймон, принюхиваясь к меху. – У него вкус… ну, Эйстан сказал, что у него вкус лошадиной мочи, и, мне кажется, он прав.
– Похоже, Эйстан изменил свое мнение по поводу кангканга. – Бинабик рассмеялся, повернув голову в сторону кру́гом сидевших троллей. Теперь к ним присоединились эркинландер и Слудиг; Эйстан как раз делал большой глоток из меха. – Но у меня тут не кангканг, – сообщил Бинабик, вкладывая мех в руки Саймона. – Это охотничье вино. Мужчинам моего народа не позволяют его пить – за исключением тех случаев, когда его используют в качестве лекарства, как делаю я. А наши охотницы пьют его, когда нужно всю ночь провести за стенами пещеры и не спать. И еще оно хорошо действует, если ты устал и у тебя болят ноги и руки.
– Я чувствую себя хорошо, – заявил Саймон, с сомнением глядя на мех с вином.
– Но я его предложил тебе по другой причине. – Бинабик начал терять терпение. – Ты должен понимать, что заполучить охотничье вино удается крайне редко. Сейчас мы празднуем то, что нам удалось проделать долгий и трудный путь без потерь и ранений. Мы радуемся появлению солнца и надеемся, что нам будет сопутствовать удача до конца путешествия. Кроме того, это еще и дар, Саймон. Сисквинанамук хочет, чтобы ты его попробовал.
Саймон посмотрел на девушку-тролля, которая смеялась, беседуя с другими охотницами. Она улыбнулась и подняла копье, салютуя Саймону.
– Извини, – сказал Саймон. – Я не понял.
Он поднял мех и сделал глоток. Сладкая маслянистая жидкость легко проскользнула в горло, Саймон закашлялся, но уже через мгновение почувствовал, как в животе у него распространяется приятное тепло. Саймон сделал еще один глоток и на этот раз задержал вино во рту, пытаясь понять, какой вкус оно ему напоминает.
– Из чего сделано вино? – спросил он.
– Из ягод, растущих на высоких лугах возле озера Голубой Глины, куда направляются мои соплеменники, – ответил Бинабик. – Ягоды и зубы.
Саймон решил, что он неправильно расслышал.
– Ягоды и что? – спросил он.
– Зубы, – улыбнулся Бинабик, показывая желтые клыки. – Зубы белого медведя. Ну, сначала их толкут в порошок. Это для силы и спокойствия на охоте.
– Зубы… – Саймон вспомнил, что это подарок, перед тем, как сказать что-то еще. Он ничего не имел против зубов – у него самого был их полный рот. Охотничье вино имело очень неплохой вкус, и сейчас Саймона наполнили приятные ощущения. Он осторожно поднял мех и сделал последний глоток. – Ягоды и зубы, – повторил он, возвращая мех Бинабику. – Очень хорошо. И как это звучит на языке кануков?
Бинабик ответил.
– Гайоп!  – сказал Саймон Сискви, та улыбнулась и кивнула головой, а другие охотницы снова начали смеяться, пряча лица за меховыми капюшонами.
Некоторое время Бинабик и Саймон молча сидели рядом, наслаждаясь теплом. Саймон чувствовал, как охотничье вино течет по его жилам, согревая, и даже мысли о необходимости спускаться дальше по нижним склонам Сиккихока уже не казались неприятными. Склоны горы покрывал неровный слой снега, они уходили вниз, к однообразным просторам Пустоши, где виднелись лишь отдельные деревья.
Повернув голову, чтобы оглядеться по сторонам, Саймон обратил внимание на Намиет, одну из гор по-соседству с Сиккихоком. Сейчас, когда наступила редкая ясная погода, возникало ощущение, будто она находится совсем рядом, на расстоянии броска камнем. Юбки Намиет исполосовали длинные синие вертикальные тени. Белая корона сияла на солнце.
– А там тролли тоже живут? – спросил Саймон.
Бинабик поднял голову и кивнул.
– Намиет одна из гор, принадлежащих Икануку. Минтахок, Чугик, Тутусик, Ринсенатук, Сиккихок и Намиет, Яамок и Уудика – Серые сестры – все это страна троллей. Яамок, что означает Маленький нос, место, где умерли мои родители. Вон там, за Намиет, видишь? – Он показал в сторону тусклых угловатых очертаний, различимых благодаря яркому солнцу.
– А как они умерли? – спросил Саймон.
– В снегу дракона, как мы его называем, на Крыше Мира, – снег, который замерзает на вершине, а потом трескается без предупреждения, и его челюсти смыкаются очень быстро. Так щелкают челюсти дракона. Ты и сам видел.
Саймон потер камень о землю, потом поднял глаза и прищурился, глядя на неясные очертания горы Яамок на востоке.
– Ты плакал?
– Да, конечно, – кивнул Бинабик. – Но в своем особом, тайном месте. А ты… но нет, ты же не знал своих родителей, верно?
– Не знал. Доктор Моргенес рассказывал мне о них. Немного. Мой отец был рыбаком, а мать горничной.
Бинабик улыбнулся.
– Бедные, но благородные родители. Кто может просить о лучшем месте для начала жизни? Кто бы захотел родиться с обязательствами, которые навязывает королевская кровь? Как можно понять себя, когда все вокруг кланяются и встают на колени?
Саймон подумал о Мириамель и даже о нареченной Бинабика, Сисквинанамук, но промолчал.
Через некоторое время тролль потянулся и взял свой мешок. Немного порывшись в нем, он вытащил кожаный кошелек, в котором что-то постукивало.
– Мои кости, – сказал он и аккуратно высыпал их на камень. – Теперь мы узнаем, будут ли они более правильным проводником, чем в прошлый раз. – Он принялся тихонько напевать, положив кости на ладони.
Потом прикрыл глаза и сосредоточился, продолжая бормотать слова песни, и, наконец, бросил кости на землю. Саймон не видел никакого смысла в том, как они легли.
– Круг камней, –  сказал Бинабик спокойно, как будто прочитал эти слова на гладкой желтой поверхности костей. – То место, где мы находимся, если можно так выразиться. Это означает, как мне кажется, встречу совета. Мы ищем мудрость, которая должна помочь нам во время путешествия.
– Кости, которые ты попросил о помощи, сказали, что ты ищешь помощь? – проворчал Саймон. – Ну, не самый лучший фокус.
– Молчи, глупый обитатель равнин, – с наигранной строгостью сказал Бинабик. – В костях заключено больше, чем ты в силах понять. Читать их совсем не просто. – Он снова принялся напевать и бросил кости во второй раз. – Факел у входа в пещеру, –  сказал он, но не стал ничего объяснять, а сразу предпринял третью попытку, нахмурился и втянул в себя воздух, глядя на результат. – Черная расселина.  Я вижу такое сочетание костей всего во второй раз, и оба раза мы с тобой были рядом. Это зловещее сочетание.
– Пожалуйста, объясни, – попросил Саймон.
Он снова надел сапоги и пошевелил пальцами, проверяя, все ли в порядке.
– Второй бросок, Факел у входа в пещеру,  означает, что мы должны искать для себя пользу в том месте, куда направляемся, – в Сесуад’ра, иными словами, в Скале Прощания, как назвала его Джелой. Из этого не следует, что там нам будет сопутствовать удача, но можно рассчитывать, что какой-то шанс появится. Черная расселина,  о ней я рассказывал тебе в прошлый раз. Именно третьего броска следует опасаться, и о нем нельзя забывать. Черная расселина  является очень странной и редкой комбинацией, которая может означать предательство или появление чего-то из неизвестного места … – он замолчал, рассеянно глядя на разбросанные кости, а потом быстро сложил их в мешочек.
– Ну и что все это значит? – нетерпеливо спросил Саймон.
– О, Саймон, друг. – Тролль вздохнул. – Кости не дают прямых ответов на вопросы, даже в самые лучшие времена. А в такие моменты, как в нашем случае, трактовка становится еще сложнее. Мне нужно хорошенько подумать о том, что у меня выпало, а потом предпринять новые попытки. Это первые броски за долгий промежуток времени, когда не появилась Затененная тропа,  – но я не стану делать вывод, что наш путь станет проще. Как видишь, искать простые ответы у костей опасно.
Саймон встал.
– Я почти ничего не понял из твоих слов, но мне бы хотелось получить хотя бы несколько простых ответов, – признался он. – Тогда многое стало бы проще.
К ним приближался один из троллей. Бинабик улыбнулся.
– Простые ответы на вопросы жизни, – сказал он. – Это было бы магией, какой я никогда прежде не видел.
Подошедший к ним тролль, коренастый бородатый пастух, которого Бинабик представил как Сненнека, бросил подозрительный взгляд на Саймона, как если бы его рост уже сам по себе являлся оскорблением достойному поведению. Он о чем-то возбужденно заговорил с Бинабиком на языке кануков, а потом вернулся к другим троллям. Бинабик вскочил на ноги и свистом подозвал Кантаку.
– Сненнек сказал, что бараны нервничают, – объяснил Бинабик. – Он хотел выяснить, где находится Кантака, не пугает ли она их скакунов. – Очень скоро из-за скалы, находившейся в половине фарлонга, появилась серая волчица, которая вопросительно посмотрела на Бинабика. – Она по ветру от нас, – покачав головой, сказал тролль. – Получается, что бараны встревожены не из-за Кантаки.
Кантака спрыгнула с каменного карниза и через несколько мгновений оказалась рядом с Бинабиком и принялась толкать его мощной головой.
– Она тоже обеспокоена, – заметил Бинабик.
Он опустился на колени, чтобы почесать живот волчицы, и его руки исчезли в ее густой шерсти. Кантака действительно выглядела встревоженной, она постояла спокойно всего несколько мгновений, а потом повернула нос по ветру. Ее уши дернулись, как у идущей на посадку птицы, она негромко зарычала и снова толкнула Бинабика большой головой.
– Ага, – сказал он, – быть может, это белый медведь. Наступает сезон, когда они испытывают голод. Нам следует перебраться в более низкое место – когда мы покинем высоты Сиккихока, опасность станет заметно меньше.
Он позвал Сненнека и остальных троллей, и они начали собирать вещи, седлать баранов и укладывать мехи с вином в седельные сумки.
К ним подошли Эйстан и Слудиг.
– Привет, парень, – сказал Эйстан Саймону, – ты снова в сапогах. Теперь ты знаешь, что значит быть солдатом. Марш, марш и снова марш, пока не отморозишь ноги, а твои легкие не начнут жаловаться.
– Я никогда не хотел быть солдатом, – ответил Саймон, забрасывая за спину мешок.

* * *

Дружелюбная погода продержалась недолго. К тому времени, когда они разбили новый лагерь у края большого плоского уступа, звезды исчезли, и их костер стал единственным источником света под низким темным небом.
Над темным горизонтом появился серый свет, странным образом повторявший оттенки гранита у них под ногами. Отряд осторожно продвигался по очередной серии узких тропинок, шедших вдоль склона горы, которые то опускались, то неожиданно поднимались вверх. К полудню они оказались еще на одном сравнительно плоском участке, длинном покатом склоне, заваленном камнями, оставшимися после схода огромного древнего глетчера. Покрытие здесь было предательски скользким; даже баранам приходилось с трудом выбирать место для копыт, иногда они даже предпочитали перепрыгнуть через какой-то крупный камень, чтобы не ступать по мелкому гравию.
Саймон, Эйстан и Слудиг следовали за ними. Изредка кто-то из них задевал камень размером с кулак, и он падал вниз, а бараны начинали блеять и с беспокойством оглядывались назад. Такая местность была трудной для коленей и щиколоток. Прежде чем они преодолели спуск, Саймону пришлось несколько раз останавливаться, чтобы потуже затянуть тряпки, фиксировавшие сапоги.
Снегопад не прекращался, пусть и не слишком сильный, но его хватило, чтобы занести верхушки более крупных камней и заполнить все щели мелким, точно известковым, раствором. Когда Саймон оглянулся на длинный неровный склон, он увидел терявшиеся в тумане очертания верхней части Сиккихока, подобные темной тени в дверном проеме, и поразился тому, какое огромное расстояние они преодолели. А потом у него испортилось настроение, когда он подумал, сколько еще им придется пройти, пока они не доберутся до сомнительного комфорта Пустошей.
Эйстан заметил выражение лица Саймона и предложил ему мех с вином, который тролли ему подарили.
– Еще два дня до ровной дороги, парень, – сказал Эйстан, кисло улыбаясь. – Выпей немного.
Саймон согрелся глотком кангканга, а потом передал мех Слудигу. Широкая белозубая улыбка промелькнула в желтой бороде риммера, когда тот поднес мех ко рту.
– Хорошо, – сказал Слудиг. – Конечно, это не мед, к которому я привык, но совершенно точно лучше, чем ничего.
– Богом клянусь, ты прав, приятель, – ответил Эйстан.
Он взял мех у риммера, сделал большой глоток, а потом повесил мех себе на пояс. Голос Эйстана звучал немного невнятно, и Саймон понял, что тот пьет весь день. Впрочем, как еще бороться с болью в ногах и бесконечным снегом, который окружал их со всех сторон? Лучше быть немного пьяным, чем страдать от холода долгие мрачные часы.
Саймон прищурился, чтобы хоть немного защититься от летевшего в лицо мокрого снега. Он видел покачивающиеся впереди фигуры троллей, но еще дальше смог разглядеть лишь темные неясные очертания. Бинабик и Кантака шли первыми, отыскивая самый удобный путь для всех остальных. Ветер доносил гортанные восклицания всадников, невнятные, но странным образом успокаивающие.
Мимо его ноги пролетел камень и остановился в нескольких локтях впереди, но свист ветра заглушил шум падения. «Интересно, – подумал Саймон, – что будет, если в нашу сторону покатится большой камень? Услышим ли мы, как он приближается, или шум бури перекроет все остальные звуки? И тогда камень внезапно возникнет у них за спинами, стремительно увеличиваясь в размерах, а потом раздавит всех, кто идет по тропе».
Нет, огромного камня сверху не прилетело, но по склону за ними двигались какие-то тени. Несколько мгновений Саймон с сомнением смотрел назад, решив, что у него началась снежная слепота, ведь существа за спиной не могли быть настоящими – в неясном свете выступали лишь какие-то огромные тени. Слудиг проследил за взглядом Саймона, и его глаза широко раскрылись.
– Гюне!  – закричал риммер. – Ваэргюне!  На склоне, у нас за спиной, гиганты!
Невидимые на склоне впереди тролли подхватили тревожный крик Слудига.
Тусклые удлиненные фигуры размашистым шагом бежали по склону, усыпанному камнями, то и дело проносившимися мимо Саймона и его спутников, тролли пытались развернуть своих баранов, чтобы лицом встретить нежданную опасность. Теперь, когда преимущество внезапности исчезло, гиганты взревели без всяких слов, вызывая врага на бой, и их крики показались Саймону такими громкими, что от них будто бы вздрогнула сама гора. В следующее мгновение из тумана выскочили несколько огромных существ, которые размахивали шишковатыми дубинами, похожими на ветви деревьев. Черные лица, оскаленные рты – казалось, парили в окружении падавших с неба снежинок, но Саймон знал, как сильны мохнатые белые существа. Он видел смерть на их кожистых лицах, ее неотвратимую хватку в могучих сухожилиях и руках, вдвое длиннее, чем у людей.
– Бинабик!  – закричал Саймон. – Приближаются гиганты!
Один из гюне схватил огромный булыжник, швырнул его вниз, и он покатился, как сорвавшийся фургон. И в тот момент, когда копья троллей полетели в сторону атакующего врага, громадный камень пролетел мимо Саймона и ударил в первый ряд троллей. Пронзительное, полное ужаса блеяние баранов и крики раненых и умиравших всадников разнеслись над окутанным туманом склоном. Саймон обнаружил, что ошеломленно смотрит на возвышавшуюся над ним фигуру и дубину, занесенную над головой, как плечо катапульты. Когда черный клин тени устремился вниз, Саймон услышал, как кто-то зовет его по имени, а потом что-то отбросило его в сторону, и он упал лицом вниз в снег и камни.
Через мгновение он вскочил на ноги и сквозь туман устремился к месту схватки, в сторону ревущих искаженных теней. Гюне появлялись и исчезали, огромные сильные тени, которые в какие-то моменты становились невидимыми из-за густого снегопада.
В сознании Саймона истерический, полный ужаса голос кричал, что нужно бежать и спрятаться, но он оставался приглушенным, словно его голова была забита подушками. Саймон взглянул на свои руки и увидел кровь, но не знал, чья она. Он рассеянно вытер ее о рубашку, после чего вытащил из ножен нож кануков. Теперь рев доносился со всех сторон.
Группа троллей пришпорила своих баранов и с копьями наперевес мчалась вверх по склону. Их ревущий противник взмахнул мохнатой рукой, толстой, точно ствол дерева, и вышиб передних троллей из седел. Тролли и бараны разлетелись в кровавом месиве в разные стороны и бессильно рухнули на землю, но их уцелевшие соплеменники вонзили во врага полдюжины копий, что вызвало оглушительный рев окруженного со всех сторон гиганта.
Ниже по склону Саймон увидел Бинабика. Тролль спрыгнул с Кантаки, которая бросилась туда, где шел бой с другим гигантом. Бинабик засовывал дротики в пустую часть своего посоха – дротики, чьи концы были смазаны черным ядом, Саймон знал – но прежде, чем он успел сделать хотя бы шаг к своему другу, мимо пронеслась другая тень и упала у его ног.
Эйстан лежал лицом вниз на камнях, а из его мешка по-прежнему торчал меч Шип. Саймон не отводил от него взгляда, но в этот момент раздался рев столь оглушительный, что в ушах и голове у него прояснилось; резко повернувшись, он увидел Слудига, который отступал вниз по склону в его сторону, отбиваясь от гюне длинным копьем канука, от рева гиганта сотрясалось небо. Его белый живот и руки покрывало множество пятен крови, но и сам Слудиг был в крови: казалось, его левую руку кто-то облил ведром алой краски.
Саймон наклонился, схватил плащ Эйстана и потряс его, но стражник не шевелился. Схватив черную рукоять Шипа, Саймон медленно вытащил клинок из петли на мешке Эйстана. Он был холодным, точно лед, и тяжелым, как доспехи лошади. Выкрикивая проклятия, наполненные гневом и страхом, Саймон собрал все силы, чтобы оторвать конец меча от земли. Несмотря на безумные усилия, ему не удалось поднять рукоять выше пояса.
– Усирис, где Ты? – вскричал Саймон, выпустив рукоять меча, словно кусок каменной кладки. – Помоги мне! Какая польза  от этого проклятого меча?! – Он снова попытался его поднять, но Шип лежал на земле, и справиться с ним Саймон просто не мог.
– Саймон! – задыхаясь, крикнул Слудиг. – Беги! Я… не могу!..
Мохнатая рука великана нанесла новый удар, риммер отшатнулся, с трудом от него увернувшись, открыл рот, чтобы крикнуть Саймону, но ему пришлось снова отскочить в сторону, чтобы уйти от нового выпада когтистой руки. Бледная борода и волосы северянина были также залиты кровью. Он потерял шлем.
В отчаянии Саймон огляделся по сторонам и заметил копье тролля, лежавшее среди камней. Подхватив его, он обежал гиганта, у которого раздувались ноздри, а покрасневшие глаза смотрели только на Слудига. Белая мохнатая спина возвышалась перед Саймоном, как стена. Через мгновение, не успев даже удивиться, Саймон метнулся вперед по скользким камням и изо всех сил вонзил копье в свалявшийся мех. Удар получился таким сильным, что у него застучали зубы, и он бессильно привалился к широкой спине гюне. Тот вскинул голову, завыл и зашатался под ударами копья Слудига. Затем риммер исчез, а зверь, содрогаясь, наклонился и сбил Слудига на землю.
Отплевываясь кровью, великан стоял над Слудигом, одной рукой он искал свою дубину, другой зажимал рану в животе. С криком ярости – Саймон не мог смириться с тем, что жуткое существо продолжает атаковать его друзей, в то время как его собственная жизнь вытекает из страшной раны, – он схватился одной рукой за длинную шерсть на спине, а другой за древко копья, торчавшее из спины, и забрался на плечи великана.
Саймона мгновенно окутала волна жуткой вони – мокрый мех, мускус, гниющее мясо, – и он почувствовал, как дрожит под ним громадное тело. Огромные когтистые руки поднялись, чтобы избавиться от насекомого на шее, но Саймон вонзил по рукоять нож кануков в горло гиганта, как раз под дергавшуюся челюсть. А в следующее мгновение почувствовал, что его схватили могучие пальцы гюне.
Мгновения невесомости, небо превратилось в водоворот серого, белого и тускло-голубого. А потом Саймон рухнул на землю.
Он смотрел на круглый камень, который находился на расстоянии ладони от его носа. Он не чувствовал своего тела, оно оставалось неподвижным, точно рыба с вытащенными костями, он ничего не слышал, кроме далекого рева в ушах и тонкого визга – возможно, голоса. Камень лежал перед ним, сферический, тяжелый и неподвижный, обломок серого гранита с белой полосой, и он находился здесь, быть может, еще с того момента, когда Время было молодым. Впрочем, самый обычный камень, еще одна часть костей земли, чьи острые углы сгладили века воздействия ветра и воды.
Саймон не мог пошевелиться, но видел неподвижный, великолепно обычный камень. Он лежал и очень долго на него смотрел, чувствуя лишь пустоту в тех местах, где прежде было его тело, пока камень не начал испускать сияние, отбрасывая в сторону слабый розовый свет заката.
За ним пришли только после того, как появилась Седда, и ее бледное лицо взглянуло на землю сквозь туман и сумрак. Маленькие осторожные руки подняли его, положили на одеяло и понесли вниз по склону, а он слегка раскачивался, потом его положили на землю рядом с ревущим огнем. Саймон смотрел на луну, которая медленно взбиралась в небо. Бинабик подошел к нему и тихим голосом произнес много успокаивающих слов, но смысла в них Саймон не улавливал. Пока другие помогали перевязывать его раны и прикладывали влажные тряпки к голове, Бинабик напевал странные повторяющиеся песни, давал ему что-то теплое из чаши, поддерживая вялую голову, когда кисловатая жидкость текла ему в рот.
«Должно быть, я умираю», – подумал Саймон, и эта мысль принесла ему толику покоя. Казалось, душа уже покинула его тело, потому что он практически не ощущал с ним связи. – Сначала я бы хотел убраться подальше от снега. И вернуться домой…»
Он думал о другой неподвижности, вроде той, что он сейчас чувствовал: момент, когда он стоял перед Игьярдуком: тишина, которая, казалось, поглотила весь мир, а время стало вечным – а потом он опустил свой меч, и фонтаном брызнула черная кровь.
«Но на этот раз меч мне не помог…»
Неужели он стал его недостоин за время, которое прошло с того момента, как они покинули Урмшейм? Или Шип так же непостоянен, как ветер и погода?
Саймон вспомнил теплый летний день в Хейхолте, когда солнечные лучи под углом проникали в покои доктора Моргенеса, и искрившиеся пылинки парили в воздухе.
«Никогда не делай свой дом в каком-то месте, – сказал ему в тот день старик. – Пусть твой дом будет находиться внутри твоей головы. Ты найдешь все, что необходимо, чтобы его обставить, – память, друзей, которым можно верить, любовь к учению и многие другие вещи. И тогда дом будет с тобой всякий раз, когда ты отправляешься в путешествие…»
«Так вот что значит умирать, – подумал Саймон. – Это означает возвращение домой. Тогда все не так уж плохо».
Бинабик снова начал петь, звуки его песни напоминали шум воды и навевали дремоту. Саймон расслабился и поплыл по течению.
Когда он очнулся позже, в тот же день, Саймон не сразу понял, что все еще жив. Уцелевшая часть отряда совершила переход, спавшего Саймона несли вместе с другими ранеными, и теперь они находились в пещере, под нависавшим над входом камнем. Проснувшись, Саймон обнаружил перед собой лишь дыру в серое небо. Но только после того, как увидел паривших в небе черных птиц, убедился, что он все еще в этом мире, – птицы и боль во всех конечностях.
Некоторое время он лежал, проверяя те места, которые болели сильнее. Да, он испытывал боль, но вместе с ней к нему вернулась способность двигаться. Да, его тело осталось целым.
Через некоторое время к нему снова подошел Бинабик и принес целебную настойку. Сам тролль также пострадал, о чем свидетельствовали длинные царапины на щеке и шее. Бинабик выглядел серьезным, но осмотрел раны Саймона только поверхностно.
– Мы понесли тяжелые потери, – сказал тролль. – Я бы не хотел произносить эти слова, но… Эйстан мертв.
– Эйстан?! – Саймон сел, на мгновение забыв о боли. – Эйстан.  – Казалось, его живот провалился куда-то очень далеко.
Бинабик кивнул.
– Из двух дюжин моих соплеменников девять убито, еще шестеро получили серьезные ранения.
– Что случилось с Эйстаном? – Саймон почувствовал, что теряет связь с реальностью. Ведь они только что разговаривали, всего за несколько мгновений перед тем… перед… – А как Слудиг?
– Слудиг получил ранение, но не слишком серьезное, и сейчас вместе с моими соплеменниками отправился рубить дрова для костра. Ты ведь понимаешь, что это важно для исцеления раненых? И Эйстан… – Бинабик ударил себя в грудь ладонью – Саймон знал, что так кануки отгоняют зло. Тролль выглядел ужасно опечаленным. – Эйстан получил удар по голове одной из дубин великанов. Мне рассказали, что он оттолкнул тебя в сторону и спас, а вскоре погиб.
– О Эйстан, – простонал Саймон.
Он ожидал, что у него польются слезы, но этого не произошло. Его лицо странным образом онемело, а скорбь не была такой сильной. Саймон закрыл глаза руками. Большой стражник был таким живым, таким крепким. Нет, это неправильно, когда жизнь забирают так быстро. Доктор Моргенес, Гриммрик и Этельбирн, Ан’наи, а теперь Эйстан – все мертвы, все погибли из-за того, что старались делать то, что правильно. И где же были те силы, которым следует защищать невинных?
– А Сискви? – спросил Саймон, внезапно вспомнив девушку-тролля.
Он внимательно вгляделся в лицо Бинабика, но тот лишь рассеянно улыбнулся.
– Она уцелела, получив совсем незначительное ранение.
– А мы можем отнести Эйстана к подножию горы? Он бы не хотел, чтобы его здесь оставили, – сказал Саймон.
Бинабик неохотно покачал головой.
– Мы не в силах нести его тело, Саймон. Только не на наших баранах. Он был крупным человеком, наши скакуны не справятся с таким весом. И нам предстоит преодолеть опасный путь, прежде чем мы окажемся на равнине. Он должен остаться здесь, но его кости будут с честью лежать рядом с костями моих соплеменников, вместе с другими отважными воинами. И я думаю, он не стал бы возражать. А теперь тебе нужно поспать, но сначала с тобой хотят поговорить двое.
Бинабик отступил, и к Саймону подошли Сискви и пастух Сненнек, которые ждали у входа в пещеру. Они остановились возле Саймона. Нареченная Бинабика собиралась говорить с Саймоном на языке троллей. Ее темные глаза оставались мрачными. Стоявший рядом с ней Сненнек явно чувствовал себя неловко и переступал с ноги на ногу.
– Сисквинанамук говорит, что она скорбит вместе с тобой из-за смерти твоего друга. И еще она сказала, что ты показал редкую смелость. Теперь все увидели отвагу, какую ты проявил в схватке с драконом.
Саймон смущенно кивнул. Сненнек откашлялся и начал собственную речь. Саймон терпеливо ждал, пока Бинабик переведет его слова.
– Сненнек, глава стада Нижнего Чугика, говорит, что и он соболезнует. Вчера было утрачено много достойных жизней. И еще он хочет вернуть тебе то, что ты потерял.
Пастух с огромным почтением протянул Саймону нож с костяной рукоятью.
– Его вытащили из горла мертвого великана, – тихо сказал Бинабик. – Дар кануков обагрен кровью, чтобы защитить жизни кануков. Это много значит для моего народа.
Саймон принял нож с костяной рукоятью и засунул его обратно в расшитые ножны, висевшие на поясе.
– Гайоп, –  сказал Саймон. – Пожалуйста, скажи им, что я рад получить нож обратно. Я не совсем понимаю, что значит «защита жизни кануков», – мы все сражались с общим врагом. Но сейчас мне не хочется думать об убийствах.
– Конечно, – Бинабик повернулся к Сискви и Сненнеку и произнес короткую фразу.
Они кивнули. Сискви наклонилась и коснулась руки Саймона в молчаливом сочувствии, потом повернулась и вывела смущенного Сненнека из пещеры.
– Сискви поведет остальных, чтобы сложить пирамиду из камней, – сказал Бинабик. – Ну а ты больше уже ничего не можешь сегодня сделать. Спи.
Тщательно укутав плечи Саймона плащом, Бинабик вышел из пещеры, аккуратно обходя других раненых, которые спали. Саймон смотрел ему вслед, думая об Эйстане и остальных погибших. Возможно, они сейчас идут по дороге в сторону полной неподвижности, в которую успел заглянуть Саймон?
Когда он засыпал, ему показалось, что он видит широкую спину своего друга из Эркинланда, исчезавшую в конце коридора в абсолютной белой тишине. Эйстан, подумал Саймон, шагал не как человек, который о чем-то сожалеет, – впрочем, это был лишь сон.

* * *

На следующий день полуденное солнце пронзил туман, озарив светом гордые склоны Сиккихока. Боль в теле Саймона оказалась не такой сильной, как он ожидал. С помощью Слудига он сумел, прихрамывая, выйти из пещеры на плоский скальный карниз, где уже заканчивали складывать пирамиды. Всего их было десять, девять маленьких и одна большая, камни тщательно подогнали друг к другу, чтобы никакой ветер не мог их развалить.
Саймон посмотрел на бледное лицо Эйстана, испачканное кровью, перед тем, как Слудиг и помогавшие ему тролли закончили укладывать вокруг него плащ. Глаза Эйстана были закрыты, но его раны не позволяли Саймону подумать, будто его друг просто спит. Его убили жестокие приспешники Короля Бурь, и Саймон дал себе слово, что никогда об этом не забудет. Эйстан был простым человеком и прекрасно понял бы идею мести.
После того как Эйстана устроили на его плаще, а потом заложили камнями, получилась высокая пирамида. Девятерых соплеменников Бинабика, мужчин и женщин, также опустили в могилы, и в каждую положили предмет, важный для погибшего – так объяснил Бинабик Саймону. Когда пирамиды были запечатаны, Бинабик выступил вперед и поднял руку. Остальные тролли начали петь. На глазах у многих появились слезы – как у женщин, так и у мужчин; одна сползла по щеке Бинабика. Через некоторое время песня смолкла. Сискви шагнула вперед и вручила Бинабику факел и маленькую сумку. Бинабик полил чем-то из сумки каждую могилу, а потом зажег при помощи факела погребальные костры. Тонкие пальцы дыма потянулись в небо от каждой пирамиды, но их быстро унес прочь налетевший ветер. Когда последняя пирамида загорелась, Бинабик передал факел Сискви и запел длинную песню на языке кануков. Мелодия напоминала голос ветра, она поднималась и опускалась, поднималась и снова опускалась.
Когда песня Бинабика подошла к концу, он взял факел и поджег пирамиду Эйстана.

Седда сказала своим детям, — 

запел он на вестерлинге. —

Лингит и Яана, 
Сказали выбрать свой путь. 
Путь птицы или путь луны 
«Выбирайте сейчас», – сказала она. 

«Путь птицы есть путь яйца, 
И тогда смерть – дверь, за которой 
Дети яйца остаются. 
Отцы и матери идут дальше. 
Ты выбираешь этот путь? 

Путь луны – это не смерть. 
Жизнь вечна под звездами. 
Войди сквозь двери без теней. 
Ты не найдешь там новой страны. 
Ты хочешь сделать такой выбор?» 

Быстрокровная светловолосая Яана, 
со смеющимися глазами, 
Сказала: «Я выбираю путь луны. 
Я не ищу других дверей. 
Этот мир – мой дом». 

Лингит, ее брат, 
Медленный и темноглазый, 
Сказал: «Я выберу путь птиц. 
Чтобы гулять под незнакомым небом, 
Оставлю мир моим малышам». 

Все мы дети Лингита, 
Все делим его дар поровну, 
Проходим по каменным краям 
Лишь однажды, а потом нас уже нет, 
Выходим сквозь двери. 

Мы идем гулять еще дальше, 
Искать звезды на небе, 
Охотиться в пещерах после наступления ночи 
В странных землях под разным светом, 
Но мы не возвращаемся. 

Закончив, Бинабик поклонился пирамиде Эйстана.
– Прощай, отважный человек, – сказал он. – Тролли запомнят твое имя. Мы будем петь о тебе в Минтахоке и через сто весен от нынешнего дня! – Он повернулся к Саймону и Слудигу, которые молча стояли рядом. – Вы хотите что-то сказать?
Саймон смущенно покачал головой.
– Только… Да благословит тебя Господь, Эйстан. О тебе будут петь и в Эркинланде, если все будет так, как хочу я.
Слудиг шагнул вперед.
– Я произнесу эйдонитскую молитву, – сказал он. – Ты спел замечательную песню, Бинабик из Минтахока, но Эйстан придерживался эйдонитской веры, и ему требуется настоящее отпущение грехов.
– Пожалуйста, – сказал Бинабик. – Ты выслушал нашу песню.
Риммер вытащил деревянное Дерево из-под рубашки и встал перед пирамидой Эйстана, над которой продолжал подниматься дым.

Да защитит тебя наш Бог, — 

начал Слудиг, —

И Усирис, Его единственный сын, возьмет тебя к себе. 
Пусть отнесут тебя в зеленые долины 
Его владений. 
Где души добрых и справедливых поют на горных вершинах, 
И ангелы живут на деревьях, 
И радостно говорят голосом Бога. 

От любого зла, 
И пусть твоя душа найдет вечный покой 
И обретет несравненную легкость. 

Слудиг положил свое Дерево поверх камней и вернулся к Саймону.
– Мне осталось сказать последние слова, – снова заговорил Бинабик. Потом он произнес то же самое на языке кануков, и его люди слушали очень внимательно. – Это первый день за тысячу лет, когда канук и атку – тролль и житель равнин – сражались друг за друга, пролили свою кровь и пали на поле битвы. И хотя их гибель стала результатом ненависти нашего врага, кануки и атку способны встать плечом к плечу в предстоящей битве – величайшей и, возможно, последней – и смерть всех наших друзей станет еще более значительной, чем сейчас. – Он повернулся и повторил те же слова для своих соплеменников.
Многие из них кивали и стучали древками копий о землю. Откуда-то со склона донесся вой Кантаки, и ее скорбный голос разнесся по всей горе.
– Давай не забудем их, Саймон, – сказал Бинабик, когда остальные его товарищи уселись на своих скакунов. – Тех, кто умер сейчас, и тех, кому это еще предстоит. Давай возьмем силу из их жизни – ведь если мы победим, они станут самыми счастливыми. Ты можешь идти?
– Ну, некоторое время, – сказал Саймон. – Слудиг пойдет рядом.
– Сегодня мы не будем ехать долго, ведь уже перевалило за полдень, – сказал тролль, который, прищурившись, смотрел на солнце. – Однако нам следует спешить. Мы потеряли почти половину отряда, но убили пятерых великанов. На западе, в горах Короля Бурь, полно таких существ, и мы не можем быть уверены, что их здесь больше нет.
– Как скоро твои тролли повернут назад? – спросил Слудиг. – Когда они отправятся в сторону озера Голубой глины, о которой говорила ваша госпожа?
– Это еще одна причина для беспокойства, – мрачно ответил Бинабик. – Еще день или два, и мы останемся втроем во всей Пустоши. – Он повернулся, когда у его локтя появилась Кантака. Волчица нетерпеливо подтолкнула своим большим носом. – Ну, вчетвером,  если ты меня простишь, – уточнил он, но даже не улыбнулся.
Саймон ощущал пустоту, когда смотрел на нижние склоны Сиккихока, словно налетевший ветер утащил с собой все его внутренности. Еще один друг погиб, а дом все еще остается лишь словом.

Глава 9. Холод и проклятия

День клонился к вечеру. Потрепанные соратники принца Джошуа собрались в густой роще ив и кипарисов, в овраге, поросшем мхом, который когда-то был руслом реки. Узкий ручеек – все, что осталось от полноводной реки, – медленно бежал по его середине. С обеих сторон вверх поднимались высокие склоны холмов, сильно поросшие лесом.
Они надеялись, что сумеют подняться наверх, когда сядет солнце, и занять выгодную позицию для обороны в этой заросшей долине, но сумерки уже сгущались, а их продвижение стало совсем медленным.
Либо они все правильно угадали, подумал Деорнот, и норны действительно хотят направить их в определенное место, а не убить, или им просто очень сильно везло. В течение дня в них выпустили множество стрел. Некоторые попали в цель, но ни одно из ранений не стало смертельным. Одна из стрел угодила в шлем Эйнскалдира и рассекла лоб над бровью, и в течение всего длинного дня рана кровоточила. Кожа на затылке Изорна также пострадала от стрелы, а леди Воршева получила длинную кровавую полосу на предплечье.
Как ни странно, рана не произвела на Воршеву никакого впечатления, она перевязала ее куском ткани, оторванным от подола юбки, и продолжила идти вперед без единого слова жалобы. Деорнота поразило ее мужество, но он с беспокойством подумал, что это может указывать на появление у нее опасного равнодушия к происходящему. Она и принц Джошуа упрямо не разговаривали друг с другом. Когда принц оказывался рядом с ней, она сразу мрачнела.
Джошуа, отец Стрэнгъярд и герцогиня Гутрун до сих пор не получили никаких ранений. С того самого момента как беглецы свернули в лощину и воспользовались не слишком надежной защитой деревьев, все без сил повалились на землю, а потом стали перевязывать раны. Священник занимался Тайгером, который заболел во время бегства; другие двое перевязывали Санфугола.
«Даже если норны не намерены нас убить, они совершенно определенно хотят нас остановить, – подумал Деорнот, потирая разболевшуюся ногу. – Быть может, их уже не волнует, есть ли у нас один из Великих мечей, или их шпионы уже сообщили, что у нас их нет. Но почему, в таком случае, они нас не прикончат? Неужели они собираются взять в плен Джошуа? – Попытки понять норнов ни к чему не приводили. – Так или иначе, что нам делать? Лучше пасть со стрелой в груди, чем быть плененным, или повернуться и вступить в смертельную схватку».
Но есть ли у них хоть какой-то выбор? Норны оставались далекими тенями в лесу. До тех пор, пока у них хватает стрел, белолицые преследователи могут делать с ними все что угодно. Разве по силам людям Джошуа заставить их принять сражение?
Над влажной землей быстро формировался туман, превращая деревья и камни в неясные тени, как если бы Джошуа и его люди оказались в каком-то срединном мире, между жизнью и смертью. Беззвучно, словно серый призрак, пролетела над их головами сова.
Деорнот поднялся на ноги и пошел помочь Стрэнгъярду. Принц присоединился к ним, глядя, как священник вытирает горячий лоб Тайгера своим платком.
– Как жаль… – сказал Стрэнгъярд, не поднимая головы. – Жаль, что спустился густой туман, а у нас по-прежнему совсем мало чистой воды. Даже земля стала мокрой, но нам от этого не будет никакого проку.
– Если сегодняшняя ночь будет такой же холодной и сырой, – сказал Деорнот, взяв Тайгера за руку, в которой тот сжимал платок, – мы сможем выжать нашу одежду и заполнить Кинслаг.
– Нам не следует оставаться здесь на ночь, – ответил Джошуа. – Мы должны выбраться на пригорок.
Деорнот внимательно посмотрел на принца. Его прежняя апатия исчезла – более того, глаза Джошуа снова горели. Казалось, он возвращался к жизни, когда все вокруг умирали.
– Но как, мой принц? – спросил Деорнот. – Как мы сможем протащить наши кровоточащие тела вверх по склону? Мы даже не знаем, насколько он длинный.
Джошуа кивнул.
– Тем не менее мы должны это сделать до наступления темноты. Те немногие оставшиеся у нас силы и воля к сопротивлению нам не помогут, если норны атакуют нас сверху.
К ним подошел Эйнскалдир, яростное лицо которого было покрыто засохшей кровью, и присел рядом на корточки.
– Если только они будут  в пределах досягаемости. – Он покачал на руках свой топор и горько рассмеялся. – Но, если мы им покажемся, они разорвут нас на куски. В темноте они видят лучше, чем мы.
– Мы должны подняться на самый верх все вместе, – сказал принц, – как одно жмущееся друг к другу испуганное стадо. Те из нас, кто будет находиться по краям, должны завернуть руки и ноги во всю имеющуюся у нас толстую одежду. В таком случае, если они опасаются делать фатальные выстрелы, они не станут стрелять в толпу, ведь в таком случае, если они промахнутся и не попадут в того, кто пойдет впереди, они могут смертельно ранить последнего.
– Таким образом, мы создадим надежную цель, стреляя в которую невозможно промахнуться, – проворчал Эйнскалдир. – Нельзя подстрелить одного, не задев его соседа! Безумие!
Джошуа резко к нему повернулся.
– Не ты отвечаешь за жизни членов нашего отряда, Эйнскалдир. Это моя ответственность! Если ты хочешь прорываться сам, давай, вперед! А если останешься с нами, тогда помалкивай и делай то, что я скажу.
Разговоры смолкли, все дожидались ответа Эйнскалдира. Несколько мгновений он смотрел на Джошуа, его темные глаза оставались непроницаемыми, а челюсти продолжали двигаться. Потом он улыбнулся, не в силах скрыть мрачного восхищения.
– Хаджа —  да, принц Джошуа, – только и сказал Эйнскалдир.
Принц положил руку Деорноту на плечо.
– Мы не можем сделать ничего другого – даже теперь, когда надежды не осталось, – как продолжать сражаться…
– Надежда еще остается, если вы ее услышите. 
Деорнот повернулся, ожидая увидеть рядом герцогиню Гутрун, но голос принадлежал более старой женщине, он был низким и немного хриплым, Гутрун продолжала перевязывать арфиста Санфугола, к тому же находилась слишком далеко.
– Кто это сказал? – спросил Джошуа, отвернувшись от своих спутников и глядя в лес, одновременно вытаскивая свой изящный меч из ножен. Все вокруг молчали, с тревогой озираясь по сторонам. – Кто это сказал? – повторил принц.
– Я сказала, –  спокойно ответил тот же голос. Акцент женщины, для которой вестерлинг не был родным языком. – Я не хотела застать вас врасплох. Надежда еще есть, сказала я. Я пришла к вам как друг. 
– Это фокусы норнов! – прорычал Эйнскалдир, который продолжал крепко сжимать топор и крутил головой, пытаясь отыскать источник голоса.
Джошуа поднял руку, показывая, что Эйнскалдиру следует помолчать.
– Если ты друг, почему бы тебе не выйти вперед? – спросил Джошуа.
– Потому что я еще не завершила превращение и не хочу вас напугать. Твои друзья являются и моими друзьями – Моргенес из Хейхолта, Бинабик из Иканука. 
Деорнот почувствовал, как волосы у него на затылке зашевелились, когда прозвучали последние слова невидимой женщины. Услышать знакомые имена посреди чащи Альдхорта!
– Кто вы? – крикнул Деорнот.
Послышался шорох в темном кустарнике. Сквозь клубившийся туман к ним приближалась странная фигура. Нет, сообразил Деорнот, две фигуры, одна большая, а другая маленькая.
– В этой части мира, – сказала та, что была выше, и в ее резком голосе отчетливо слышалась улыбка, – меня знают как Джелой.
– Валада Джелой! – выдохнул Джошуа. – Мудрая женщина. Бинабик рассказывал про вас.
– Некоторые говорят мудрая, другие – ведьма, – ответил она. – Бинабик невелик ростом, но вежлив. Однако об этом мы поговорим позднее. Становится темно.
Она не была высокой или очень крупной, но что-то в ее осанке говорило о силе. Коротко подстриженные волосы почти полностью поседели, острый нос будто смотрел на что-то внизу. Но самой впечатляющей частью облика Джелой оказались ее глаза: широко расставленные, с тяжелыми веками, в них отражался свет заходившего солнца – желтое сияние, напомнившее Деорноту сокола или сову. Они производили такое ошеломляющее впечатление, что он далеко не сразу заметил маленькую девочку, которую Джелой держала за руку.
Ей было восемь или девять лет, бледное лицо, в глазах обычного карего цвета отражалась часть необычной силы и глубины старшей женщины. Но если взгляд Джелой привлекал внимание, как стрела на натянутой тетиве, девочка смотрела в пустоту – так смотрит слепой нищий.
– Мы с Лелет намерены к вам присоединиться, – сказала Джелой, – и некоторое время вести вас за собой, если вы не против. Если вы попытаетесь подняться на эту гору, некоторые из вас погибнут. И никто не доберется до вершины.
– А что вам об этом известно? – резко спросил Изорн.
Он выглядел заметно смущенным. Впрочем, не он один.
– Вот что, – спокойно ответила Джелой. – Норны не хотят вас убивать, это очевидно, в противном случае ваш пеший отряд не сумел бы так далеко углубиться в лес. Но, если минуете гору, вы окажетесь на территории, где хикеда’я не смогут вас преследовать. И если среди вас есть те, кто им не нужен, – а у меня нет сомнений, что не все вы представляете для них ценность, раз они позволили вам пройти так далеко, – они рискнут убить тех, кем можно пренебречь, чтобы заставить вас покинуть эти склоны.
– И что вы предлагаете? – спросил Джошуа, выступив вперед, и они посмотрели друг другу в глаза. – За этими горами мы будем в безопасности, но нам нельзя туда идти? И что же нам делать: лечь и умереть?
– Нет, – спокойно ответила Джелой. – Я лишь сказала, что вам не следует подниматься на вершину горы. Но есть другие пути.
– Полететь? – прорычал Эйнскалдир.
– Ну, некоторые это могут. – Она улыбнулась тихой шутке. – Вам лишь нужно следовать за нами. – Она снова взяла девочку за руку и зашагала к краю лощины.
– Куда вы идете? – воскликнул Деорнот, который ощутил укол страха – вдруг их оставят здесь, между тем пара начала растворяться в сумеречных тенях.
– Следуйте за нами, – бросила Джелой через плечо. – Скоро стемнеет.
Деорнот повернулся и посмотрел на принца, но Джошуа уже помогал герцогине Гутрун подняться на ноги. Остальные поспешно собирали свои немногочисленные вещи, а Джошуа быстро подошел к сидевшей на земле Воршеве и протянул ей руку. Она поднялась на ноги, не обращая внимания на его руку, и с высоко поднятой головой решительно зашагала за Джелой, словно королева, возглавляющая процессию. Остальные потянулись за ней, тихонько перешептываясь.

Джелой остановилась, чтобы дождаться последних. Рассеянный взгляд стоявшей рядом с ней Лелет был устремлен в лес, словно она кого-то ждала.
– Куда мы идем? – спросил Деорнот, когда они с Изорном отдыхали, сидя рядом и соскабливая липкую грязь с сапог.
Арфист Санфугол, который мог идти, лишь опираясь на чье-то плечо, тяжело дыша опустился на землю.
– Мы не покинем лес, – сказала женщина-ведьма, глядя на кусочек пурпурного неба, все еще видневшегося сквозь ветви ивы. – Но мы пройдем под горой в ту часть старого леса, который когда-то носил название Шисей’рон. Как я уже говорила, хикеда’я вряд ли последуют туда за нами.
– Пройдем под горой? И что это значит? – спросил Изорн.
– Мы идем по руслу Ре Сури’эни, древней реки, – ответила Джелой. – Когда я в первый раз оказалась здесь, лес был оживленной страной, а не темной чащей, в которую он превратился. И река, одна из многих, протекала по великому лесу. Они доставляли самые разные вещи, в том числе множество людей из Да’ай Чикизы в высокий Асу’а.
– Асу’а? – удивился Деорнот. – Кажется, ситхи так называли Хейхолт.
– Асу’а был больше, чем когда-либо суждено стать Хейхолту, – сурово сказала Джелой, наблюдая за отставшими путниками. – Иногда люди становятся похожими на ящериц, греющихся под солнцем на камнях разрушенного дома и думающих: «какое чудесное место кто-то построил для меня». Вы стоите на печальных останках когда-то широкой и прекрасной реки, где плавали лодки Древних и цвели цветы.
– Так это была волшебная река? – Изорн рассеянно оглядывался по сторонам, поворачивая широкое изумленное лицо в разные стороны, словно русло реки таило в себе предательства.
– Идиот! – презрительно бросила Джелой. – Да, это была «волшебная река». И вся страна – именно так ты бы ее назвал – волшебная страна.  Как ты думаешь, что за существа вас преследуют?
– Я… я знал, – сконфуженно пробормотал Изорн. – Но я не думал о них так . Их стрелы и мечи настоящие, а больше я ни о чем думать не мог.
– Как стрелы и мечи твоих предков, риммерсманни,  которые несут ответственность за вражду между вашими народами. Разница лишь в том, что, хотя разбойники Фингила убили много ситхи при помощи клинков из черного железа, сам Фингил и другие ваши предки постарели и умерли. А Дети Востока не умирают – во всяком случае, за то время, которое вы в силах осмыслить, – и они не забывают старые обиды. И, если они старые, значит, у них просто больше терпения. – Она встала и поискала глазами Лелет, которая отошла немного в сторону. – Пойдем, – резко позвала она. – Вы сможете заняться своими ранениями, когда мы пройдем.
– Пройдем куда? – спросил Деорнот. – И как? Вы нам так и не сказали.
– Мне и сейчас нет нужды тратить свое дыхание, – сказала Джелой. – Мы скоро там будем.
Свет быстро гас, каждый следующий шаг становился опасным, но Джелой оказалась превосходным проводником. Она пошла быстрее, лишь периодически останавливаясь, чтобы дождаться отставших, и снова продолжала идти вперед.
Небо уже совсем потемнело, когда русло реки снова свернуло. Перед ними высилось нечто темное, тень, высокая, как деревья, и более черная, чем все вокруг. Весь отряд остановился; те, у кого хватало дыхания, тихонько стонали.
Джелой вытащила из сумки незажженный факел и протянула его Эйнскалдиру. Он собрался сделать какое-то едкое замечание, но смолк, когда она обратила к нему свои желтые глаза.
– Возьми факел и зажги его, – сказала Джелой. – Там, куда мы направляемся, потребуется свет.
На расстоянии в фарлонг или немного меньше от того места, где они стояли, русло исчезало в темноте, словно входило в огромную дыру на склоне горы, сводчатый вход, отделанный камнями, почти полностью поросшими мхом.
Эйнскалдир ударил кремнем о лезвие топора, появилась искра, и факел вспыхнул. В постепенно разгоравшемся желтом свете они увидели другие белые камни под теми, что прятались под одеялом из мха. Огромные древние деревья росли на горе, над аркой, стремясь ввысь, к солнцу.
– Туннель сквозь всю гору? – ахнул Деорнот.
– Древние были замечательными строителями, – ответила Джелой, – но никто не мог превзойти тех, что возводили сооружения вокруг того, что создавала сама земля, вот почему город жил вместе с землей или горой.
Санфугол несмело кашлянул.
– Это выглядит… как жилище призраков, – прошептал он.
Джелой фыркнула.
– Даже если и так, это не те мертвецы, которых вам следует бояться. – Она хотела сказать еще что-то, но вдруг послышалось шипение и шлепок.
В стволе кипариса рядом с головой Эйнскалдира дрожала стрела.
– Те, кто обратился в бегство, –  позвал холодный голос, и они не могли определить его источник, таким странным было эхо, – вы должны немедленно сдаться. До этого момента мы оставляли вам жизнь, но теперь не можем позволить вам туда войти. Мы уничтожим всех вас. 
– Да защитит нас Эйдон! – заплакала герцогиня Гутрун, ей начало изменять мужество. – Спаси нас Господь! – И она опустилась на влажную землю.
– Дело в факеле! – сказал Джошуа, который быстро пришел в себя. – Погаси его, Эйнскалдир.
– Нет, – возразила Джелой, – в таком случае вы не найдете пути в темноте. – Хикеда’я , – повысила она голос, – вы знаете, кто я?
– Да, мы знаем, кто ты, старая женщина, –  ответил голос. – Но любое уважение, на которое ты могла рассчитывать, утрачено в тот момент, когда ты выбрала сторону смертных. Мир мог бы вращаться и дальше, а ты бы спокойно жила в своем одиноком домике, но ты отказалась от такого пути. Теперь ты лишилась своего дома и чувствуешь себя, как краб без панциря. Ты также можешь умереть, старая женщина. 
– Гаси факел, Эйнскалдир, – приказал Джошуа, – мы сможем зажечь другой, когда окажемся в убежище.
Несколько мгновений риммер смотрел на принца. Пришла темнота: если бы не пламя факела, Джошуа так бы и не увидел улыбки Эйнскалдира.
– Не ждите слишком долго, следуйте за мной, – только и сказал Эйнскалдир.
Он побежал вперед по речному руслу, в сторону огромной арки, высоко подняв над головой пылающий факел. Стрела просвистела мимо его спутников вслед за риммером, который быстро превратился в яркое пятно, зигзагами мчавшееся вперед.
– Вперед! За ним, бегом! – крикнул Джошуа. – Помогайте тем, кто рядом. Бежим! 
Кто-то кричал на чужом языке – внезапно весь лес наполнился шумом. Деорнот протянул руку, схватил Санфугола, заставил раненого арфиста подняться на ноги, и они вместе бросились сквозь кустарник в сторону удалявшегося пятна факела Эйнскалдира.
Ветви хлестали им в лица и царапали своими жестокими когтями. Они услышали крик боли, потом пронзительные вопли стали еще громче. Деорнот обернулся и бросил быстрый взгляд назад. Толпа бледных существ бежала за ними сквозь туман, и их лица с горящими глазами даже издалека внушали отчаяние.
Что-то сильно ударило Деорнота по голове, и он рухнул на землю. Он слышал, как рыдает от боли Санфугол, цеплявшийся за его локоть. На несколько мгновений рыцарю вдруг показалось, что будет легче просто лечь на землю.
«Милосердный Эйдон, дай мне отдых, – услышал Деорнот собственную молитву, – на Твоих руках я буду спать, у Твоей груди я найду покой…»
Но Санфугол продолжал его тянуть. Ошеломленный и рассерженный Деорнот с трудом поднялся на ноги и увидел, что над верхушками деревьев засияли звезды.
«Слишком мало света, чтобы что-то видеть под горой», – подумал он и вдруг заметил, что продолжает бежать. – Впрочем, они двигались слишком медленно: темное пятно на склоне горы почти не приближалось. Он опустил голову и стал смотреть на свои ноги, тусклые темные тени, скользившие по сырому руслу реки.
«Моя голова. Я снова ударил голову…»
Следующее, что осознал Деорнот, была тьма, в которую он влетел так внезапно, словно кто-то набросил на него мешок. Он почувствовал, как новые руки подхватили его за локти и помогли двигаться вперед. Собственная голова показалась ему странно пустой и легкой.
– Впереди факел, – сказал ему кто-то рядом.
«Похоже на голос Джошуа, – решил Деорнот. – У него тоже мешок на голове?»
Деорнот сделал несколько неуверенных шагов, увидел сияние и огляделся по сторонам, пытаясь понять, что происходит. Эйнскалдир сидел на земле, прислонившись спиной к каменной стене, уходившей по дуге вверх, и держал в руке факел. На бороде риммера была кровь.
– Возьмите его, – сказал Эйнскалдир, не обращаясь ни к кому конкретно. – Я получил… стрелу в спину. Не могу… дышать. – Он начал клониться вперед, к ноге Джошуа.
Все это выглядело так странно, что Деорнот хотел рассмеяться. Однако у него не получилось. Пустое ощущение усиливалось. Он наклонился вперед, чтобы помочь Эйнскалдиру, но вместо этого сам оказался в глубокой черной дыре.
– Да спасет нас Усирис, посмотрите на голову Деорнота!.. – крикнул кто-то.
Он не узнал голос – интересно, из-за чего они так переполошились?.. А потом вернулась тьма, и ему стало трудно думать. Дыра, в которую он провалился, оказалась очень глубокой.

* * *

Рейчел Дракониха, старшая горничная Хейхолта, пристроила узел с мокрым бельем на плече, пытаясь найти равновесие, чтобы облегчить нагрузку на болевшую спину. Конечно, она понимала, что все усилия бесполезны: ей не станет легче до тех пор, пока Бог Отец не заберет ее на Небеса.
Рейчел совсем не чувствовала себя Драконихой. Горничные, которые много лет назад дали ей такое прозвище, когда сила воли Рейчел была единственным, что стояло между старым Хейхолтом и наступлением упадка, сейчас удивились бы, во что она превратилась – согбенная, постоянно жалующаяся на все подряд старуха. Она и сама этому поражалась. Случайное отражение в серебряном блюде однажды утром показало ей изможденное лицо старой карги с глазами, обведенными темными кругами. Прошло много лет с тех пор, как она задумывалась о своей внешности, и все же изменения ее потрясли.
Неужели прошло всего четыре месяца со дня смерти Саймона? Ей казалось, будто миновали годы. Именно в тот день все начало валиться у нее из рук. Она управляла огромным хозяйством Хейхолта, как речной капитан-тиран, но, несмотря на жалобы юных горничных, работа всегда была сделана. В любом случае, мятежные разговоры никогда не беспокоили Рейчел: она знала, что жизнь – это бесконечная борьба с беспорядком, но он все равно одержит победу. Однако вместо того, чтобы признать собственное поражение, Рейчел оказывала врагу максимально возможное сопротивление. Яростная вера ее родителей, северных эйдонитов, научила ее, что чем безнадежнее битва, тем важнее сражаться отважно. Но часть ее жизни сгорела в том дымном пожаре в покоях доктора Моргенеса, когда погиб Саймон.
Нет, его никак нельзя было назвать мальчиком образцового поведения. Саймон отличался своеволием и непослушанием – настоящий олух. Однако он приносил какое-то разнообразие в скучную жизнь Рейчел. Она даже приняла бы неизбежные вспышки собственной ярости после его очередных безобразий, лишь бы он вернулся.
На самом деле Рейчел не верила, что он мертв. Ничто и никто не мог остаться в живых после пожара в покоях доктора – он начался, когда одно из дьявольских снадобий Моргенеса загорелось, во всяком случае, так ей рассказали стражники короля. Расплавленные вещи и рухнувшие балки не позволяли надеяться, что кто-то в комнате мог прожить больше нескольких мгновений. Но Рейчел не чувствовала,  что Саймон мертв. Ведь она стала для мальчика почти матерью, разве не так? Она растила его, конечно, с помощью горничных, с самого первого часа появления на свет, когда его мать умерла во время родов, несмотря на все попытки доктора Моргенеса ее спасти. Разве не должна была Рейчел почувствовать, что он действительно покинул этот мир? И последняя пуповина, связывавшая ее с глупым, безмозглым, неуклюжим парнем, разорвана?
«О, милосердный Риап, – думала она, – неужели ты снова плачешь, старая женщина? Твои мозги стали мягкими, как конфеты».
Рейчел знала других обитателей дворца, у которых умерли дети, но продолжавших говорить о них так, словно они живы, так почему она должна чувствовать себя иначе, когда речь шла о Саймоне? Это все равно ничего не меняло. Мальчик, вне всякого сомнения, мертв, его убила любовь к алхимической лаборатории Моргенеса, и на этом все.
Однако с тех пор все пошло не так. На ее любимый Хейхолт спустилась черная туча, и туман уныния таился в каждом углу. Сражение против беспорядка и грязи обернулось против нее, и стало беспорядочным отступлением. И все это, несмотря на то, что замок казался опустевшим, как никогда за все времена, что она его помнила, – во всяком случае, ночью. Днем, когда скрытое за тучами солнце проникало внутрь сквозь высокие окна и озаряло сад и землю, Хейхолт оставался центром движения и активности. Более того, наемники-тритинги и обитатели Южных островов теперь заполонили Хейхолт, заменив солдат, которых Элиас потерял в сражении за Наглимунд, и в замке стало даже более шумно, чем раньше. Несколько ее девушек, напуганных тритингами с татуировками и шрамами, уехали из Хейхолта к своим деревенским родственникам. К возмущению и растущему отчаянию Рейчел, несмотря на появление множества голодных нищих в Эрчестере, которые расположились вокруг стен Хейхолта, заменить уехавших горничных ей не удавалось.
Но Рейчел знала, что не только новые дикие обитатели Хейхолта мешали ей нанять новых девушек. Днем в замке было полно ссорившихся солдат и презрительно смотревших по сторонам дворян, а ночью Хейхолт казался необитаемым, точно кладбище, расположенное за стенами Эрчестера. Странные голоса эхом разносились по коридорам, шаги звучали там, где никто никогда не бывал. Рейчел и оставшиеся в ее распоряжении слуги теперь запирались на ночь. Рейчел говорила, что это нужно для того, чтобы защититься от пьяных солдат, но она и ее горничные прекрасно знали, что тщательно проверяемые дверные засовы и вознесенные перед сном молитвы вызваны страхами, не имевшими отношения к пьяным тритингам.
Что было еще более странным – хотя Рейчел никогда не призналась бы в этом своим подопечным, да благослови их Святой Риап, – она сама несколько раз заблудилась в лабиринтах, когда гуляла по коридорам замка, которые не узнавала. Сама Рейчел! Она, которая расхаживала по замку с такой же уверенностью, как любой правитель в течение десятилетий, теперь терялась в собственном доме. Еще один повод для безумия или проклятие возраста… или ее сглазили демоны?
Рейчел сбросила на пол мешок с влажными простынями и прислонилась к стене. Трое пожилых священников обошли ее, о чем-то оживленно разговаривая на наббанийском. Они обратили на нее не больше внимания, чем на дохлую собаку, валяющуюся на дороге. Рейчел смотрела им вслед, пытаясь отдышаться. Подумать только, в ее возрасте, после стольких лет службы, ей приходится носить мокрые простыни, как самой жалкой горничной! Однако и эту работу необходимо делать. Кто-то должен продолжать сражение.
Да, все пошло наперекосяк с того дня, как умер Саймон, и у нее не оставалось надежды на улучшение в ближайшем будущем. Она нахмурилась и снова подняла тяжелое мокрое белье.
Рейчел закончила развешивать постельное белье и, глядя, как ветер раскачивает простыни на веревках, порадовалась прохладной погоде. Шел месяц тьягар, середина лета, но было по-прежнему холодно, совсем как ранней весной. Конечно, это лучше, чем во время смертельной засухи прошлого лета, но все же она чувствовала, что ей не хватает жарких дней и теплых ночей середины лета. У нее болели суставы, а в холодное утро боли усиливались. Влажный воздух, казалось, легко проникал до самых костей.
Она пересекла двор замка, размышляя о том, куда пропали все ее помощницы. Наверное, присели где-нибудь и болтают, пока старшая горничная работает, как простая крестьянка. У Рейчел все болело, но в правой руке еще осталось достаточно силы, чтобы заставить горничных работать!
«Как жаль, – размышляла она, медленно обходя внешний двор, – что нет твердой руки, которая управляла бы замком». Казалось, после смерти благословенного короля Джона Элиас подходил для роли правильного правителя, но он совершенно разочаровал Рейчел. Яблоко упало слишком далеко от яблони, чем кто-либо мог предвидеть. Впрочем, это не стало таким уж сюрпризом. Чего еще ждать от мужчин? Самодовольные хвастливые мужчины – в точности как маленькие мальчики, когда ты начинаешь разбираться, так что даже взрослые ведут себя ничуть не умнее, чем этот юный олух Саймон. Они не знают, как обращаться с вещами, ох уж эти мужчины, и король Элиас здесь не исключение.
Взять хотя бы безумную историю с его братом. Следовало признать, что Рейчел никогда особенно не любила принца Джошуа. Он был на ее вкус слишком умным и серьезным, очевидно, из тех, кто считал себя, ну, прямо очень  умным. Но поверить, что он предатель, – это чистая глупость, любой вам скажет! Джошуа слишком книжный и умный для такой ерунды, а что наделал его брат Элиас? Отправился на север с армией и при помощи какого-то фокуса сумел разрушить замок Джошуа в Наглимунде, поубивать там множество людей, а потом его сжечь. И зачем? Из-за проклятой мужской гордости короля Элиаса. Теперь многие женщины Эркинланда стали вдовами, люди не сумели хорошо провести сбор урожая, а весь Хейхолт и его обитатели – да простит Усирис ее за такие мысли, но это ведь правда, – отправятся прямо в ад.
Задняя часть ворот Нирулаг высилась над ней, и длинные тени окутывали темнотой стены по обе стороны. Ястребы и вороны сражались с другими птицами за остатки мяса на десяти головах, насаженных на пики над воротами.
Рейчел содрогнулась и сотворила знак Дерева. Вот и еще один знак перемен. За долгие годы, что она следила за порядком в доме короля Джона, никогда не было таких ужасных проявлений жестокости, как поступил Элиас с предателями. Их избили и четвертовали на площади Сражений в Эрчестере на глазах у недовольной и смущенной толпы. Нет, едва ли казненные дворяне пользовались большой популярностью – в особенности барон Годвиг, его просто ненавидели за плохое управление Селлодширом, а остальные шли на казнь совершенно ошеломленными, до конца протестовали и заявляли о своей невиновности, пока не умерли под дубинками эркингардов.
Теперь их головы возвышались над воротами Нирулаг полные две недели, пока стервятники, словно умелые маленькие скульпторы, не превратили их в голые черепа. Лишь немногие из тех, кто проходил под черепами, подолгу на них смотрели. Большинство сразу отворачивались, точно увидели нечто запретное, а вовсе не ужасный урок для всех, который решил преподать всем король.
Предатели, так назвал их король, и они умерли как предатели. Рейчел подумала, что о них едва ли будут сожалеть, тем не менее их страшная смерть сделала туман отчаяния еще более плотным.
Когда Рейчел быстро шла мимо, отведя взгляд в сторону, ее едва не сбил с ног молодой сквайр, который вел по влажной дороге лошадь на поводу. Она поспешно спряталась за внешней стеной, потом повернулась, чтобы посмотреть на проезжавших мимо всадников.
Все они оказались солдатами – кроме одного. Вооруженные люди были одеты в зеленые туники короля Эркинланда, а последний – в нечто цвета пламенеющего пурпура, черный походный плащ и черные сапоги.
Прайрат! Рейчел замерла. Куда направляется этот дьявол вместе с почетным караулом?
Казалось, священник парил над своими спутниками. Солдаты смеялись и разговаривали между собой, но Прайрат смотрел прямо перед собой, не поворачивая головы ни вправо, ни влево, его лысая голова оставалась напряженной, точно наконечник копья, черные глаза устремлены на ворота.
Все пошло не так с того самого момента, как появился священник, – как если бы Прайрат наложил злое заклинание на весь Хейхолт. Рейчел даже предполагала, что Прайрат, который, как она знала, не любил Моргенеса, специально сжег покои доктора. Мог ли священник Матери Церкви так поступить? Мог ли убить невинных людей – вроде ее Саймона – из-за старой обиды? Однако ходили слухи, что отцом Прайрата был демон, а матерью – ведьма. Рейчел снова сотворила знак Дерева, продолжая смотреть в гордую спину удалявшегося священника.
«Мог ли один человек навлечь зло на всех? – задумалась Рейчел. – И зачем? Только для того, чтобы помочь дьяволу?» – Она внимательно огляделась по сторонам, смущенная своими мыслями, а потом сплюнула на дорогу, чтобы отвести зло. Какое это имеет значение? Ведь такая старая женщина, как она, ничего не может сделать, ведь так?
Она проследила взглядом за Прайратом и солдатами, выезжавшими за ворота Нирулаг, потом повернулась и поспешила в сторону замка, размышляя о проклятиях и холодной погоде.

* * *

Косые лучи послеполуденного солнца проникли сквозь деревья, и тонкая листва начала сиять, а лесной туман наконец рассеялся. На ветвях деревьев защебетали редкие птицы. Деорнот, почувствовавший, что боль в голове отступает, встал.
Валада Джелой все утро занималась жуткими ранами Эйнскалдира, потом заботу о нем взяли на себя Гутрун и Изорн. У риммера началась лихорадка, он бредил, пока Джелой ставила ему припарки на раны от стрелы на спине и на боку, но теперь он успокоился и лежал тихо. Она не могла сказать, выживет ли риммер.
Весь день Джелой помогала раненым, обработала гниющую рану на ноге у Санфугола, потом занялась другими. Ее знания целебных растений оказались весьма разнообразными, а в карманах нашлось множество полезного. Джелой не сомневалась, что все, кроме Эйнскалдира, быстро поправятся.
Лес по эту сторону туннеля в горе не слишком отличался от того, который они только что покинули, подумал Деорнот, во всяком случае, на первый взгляд. Дубы и бузина также росли близко друг к другу, а на земле лежали останки давно умерших деревьев, но здесь чувствовалась иная сущность, какое-то едва заметное изящество или внутренняя энергия, словно воздух здесь был более легким, или солнце светило сильнее. Конечно, Деорнот понимал, что такие ощущения возникли из-за того, что он и остальные члены отряда Джошуа прожили на день больше, чем должны были.
Джелой сидела на бревне рядом с принцем Джошуа. Деорнот хотел к ним подойти, но потом засомневался, не уверенный, что его там ждут. Джошуа устало улыбнулся и поманил его к себе.
– Иди сюда, Деорнот, посиди с нами. Как голова?
– Болит, ваше высочество.
– Это был жестокий удар, – кивнул Джошуа.
Джелой подняла глаза и быстро оглядела Деорнота. Ранее она осмотрела кровавую рану у него на голове, которую он получил после удара о ветку дерева, после чего решительно заявила: «Это не опасно».
– Деорнот – моя правая рука, – сказал принц Джошуа. – Ему будет полезно вас послушать – вдруг со мной что-то случится.
Джелой пожала плечами.
– В том, что я хочу рассказать, нет ничего секретного. Во всяком случае, того, что следует скрывать друг от друга. – Она повернула голову и посмотрела на Лелет.
Девочка тихо сидела на коленях у Воршевы, но ее взгляд был по-прежнему устремлен в какие-то невидимые дали, и никакие ласки или слова Воршевы не могли привлечь ее внимания.
– Куда вы намерены отправиться, принц Джошуа? – наконец спросила Джелой. – Вам удалось спастись от мести норнов, во всяком случае, на данный момент. Куда вы пойдете дальше?
Принц нахмурился.
– Я думал только о безопасном месте. Полагаю, если это… – он обвел рукой лесную поляну, – будет подходящим убежищем от демонов, как вы их называете, мы можем остаться здесь.
Женщина-ведьма покачала головой.
– Конечно, мы останемся здесь до тех пор, пока все не поправятся. Но что потом?
– Я понятия не имею, – ответил Джошуа и посмотрел на Деорнота, словно рассчитывал получить совет. – Мой брат одержал победу, и теперь в его власти оказались все земли Верховного короля. Я не могу представить, кто согласится меня спрятать, – ведь на него обрушится месть Элиаса. – Он хлопнул ладонью левой руки по обрубку правой. – У нас не осталось никаких надежд. Мы проиграли все, что могли.
– Я не просто так задала свой вопрос, – сказала Джелой, устраиваясь поудобнее на бревне. Деорнот обратил внимание на то, что она в была в мужских сапогах, причем далеко не новых. – Позвольте мне рассказать вам о некоторых важных вещах, и тогда вы сможете лучше представить все возможности. Прежде всего, еще до падения Наглимунда, вы отправили отряд на поиски одного предмета, это так?
Джошуа прищурился.
– Откуда вы знаете? – спросил он.
Джелой нетерпеливо покачала головой.
– Когда мы встретились, я сказала, что знакома с Моргенесом и Бинабиком из Иканука. Я также знала Ярнаугу из Тунголдира. Мы общались с ним, пока он был в вашем замке, и Ярнауга мне многое рассказал.
– Бедный Ярнауга, – сказал Джошуа. – Он принял достойную смерть.
– Многие мудрые люди ныне мертвы, – ответила ему Джелой. – Смелость доступна не только солдатам и дворянам. Но раз уж круг мудрых становится меньше с каждой такой смертью, теперь еще важнее делиться мудростью между собой и другими. Вот почему Ярнауга рассказал мне обо всем, что он делал с того момента, как добрался до Наглимунда из своего дома на севере. Кстати, – сказала она и выпрямилась, – я кое-что вспомнила. – Джелой заговорила громче. – Отец Стрэнгъярд!
Священник с сомнением на нее посмотрел, она жестом попросила его подойти, и священник отошел от Санфугола, рядом с которым сидел.
– Ярнауга был очень высокого мнения о вас, – сказала Джелой, и на ее морщинистом лице появилась улыбка. – Он вам что-то передал перед вашим уходом?
Стрэнгъярд кивнул и вытащил блестящий кулон из-под сутаны.
– Вот, – негромко сказал он.
– Я так и думала, – кивнула Джелой. – Мы поговорим с вами об этом позднее, но как член Ордена Манускрипта вы должны участвовать в наших советах.
– Член ордена… – казалось, Стрэнгъярд удивлен. – Я? Ордена?..
Джелой улыбнулась.
– Конечно. Я хорошо знала Ярнаугу и не сомневаюсь, что он тщательно обдумал свой выбор. Но, как я уже сказала, мы поговорим об этом позднее и наедине. – Она снова повернулась к принцу и Деорноту. – Дело в том, что мне известно о поисках Трех Великих мечей. Пока я не знаю, сумели ли Бинабик и его спутники добыть Шип, меч Камариса, но я знаю,  что еще вчера тролль и мальчик были живы.
– Слава Эйдону, – выдохнул Джошуа. – Это прекрасная новость! В последнее время нам очень таких не хватало. У меня было тяжело на сердце с тех самых пор, как мы отправили их на поиски. Где они сейчас?
– Я полагаю, что они в Икануке, среди троллей. Мне трудно объяснить вам быстро, что происходит, поэтому скажу только одно: мой контакт с юным Саймоном получился очень коротким, и мы сумели обсудить совсем немногое. Кроме того, я должна была передать им важное сообщение.
– И в чем оно состояло? – поинтересовался Деорнот.
Несмотря на то что он был рад появлению женщины-ведьмы, ему не нравилось, что она перехватила инициативу из рук принца Джошуа. Он понимал, что это глупые и дерзкие тревоги, но ему очень хотелось видеть, что принц ведет их за собой так, как умел только Джошуа.
– Посланием, переданным Саймону, я поделюсь и с вами, – ответила Джелой, – но сначала мы должны поговорить о других вещах. – Она повернулась к Стрэнгъярду. – Что вам удалось узнать о двух остальных мечах?
Священник откашлялся.
– Ну, – начал он, – мы… даже слишком хорошо знаем, где находится Скорбь. Он у короля Элиаса – это дар Короля Бурь, если истории, которые мы слышали, верны, – и он с ним не расстается. Шип, как мы думаем, находится где-то на севере; если тролль и остальные еще живы, я полагаю, что надежда на то, что они его найдут, остается. Последний меч, Миннеяр, принадлежавший когда-то королю Фингилу, – но как может быть иначе? – вам же наверняка известно, что Миннеяр не должен покидать Хейхолт. Поэтому два… два…
– Два меча находятся в руках моего брата, – закончил принц Джошуа, – а третий ищут на бездорожном севере тролль и юноша. – Он тревожно улыбнулся и покачал головой. – Как я уже сказал, в этой игре у нас очень мало шансов на победу.
Джелой одарила его пристальным взглядом желтых глаз.
– В этой игре, принц Джошуа, – резко сказала Джелой, – в которой нельзя сдаваться, нам остается использовать те фигуры, которые у нас есть. Ставки слишком высоки.
Принц расправил плечи и поднял руку, чтобы остановить Деорнота, собравшегося что-то резко ей ответить.
– Ваши слова разумны, валада Джелой. Мы можем играть только в эту игру. И не имеем права на поражение. Поэтому мы готовы выслушать все, что вы нам скажете.
– Многое вы и сами знаете или способны догадаться. Эрнистир на западе пал, король Ллут мертв, а его люди ушли в горы. В результате предательства Наглимунд стал герцогством, и оно принадлежит союзнику Элиаса Бенигарису. Скали из Кальдскрика правит Риммерсгардом вместо Изгримнура. А теперь Наглимунд повержен, и норны рыщут там, словно призраки. – Продолжая говорить, она взяла свой посох и нарисовала на земле карту, всякий раз указывая на то место, о котором рассказывала. – Лес Альдхорт свободен, но это не самое подходящее место для людей, решивших оказать сопротивление власти, – ну, разве что как последнее прибежище, когда все остальное потеряно.
– Но разве это не последняя надежда? – спросил Джошуа. – Мое королевство сейчас со мной, Джелой, да вы и сами это видите, и все мои подданные находятся в броске камня от меня. Мы можем прятаться, но как мы можем бросить вызов Элиасу, когда нас так мало, не говоря уже о том, что у него такой союзник, как Король Бурь?
– Ну, а теперь я готова рассказать вам то, что откладывала на потом, – сказала Джелой, – и про еще более странные вещи, чем войны людей. – Ее шишковатые смуглые руки двигались быстро, она вновь рисовала на земле возле своих сапог. – Почему мы в безопасности именно в этой части леса? Потому что он находится под управлением ситхи, а норны не осмеливаются их атаковать. Хрупкий мир, длящийся множество лет между двумя семьями. Даже лишенный души Король Бурь, полагаю, не спешит вызвать ответную реакцию ситхи.
– Так они родственники ? – спросил Деорнот, и Джелой обратила на него свой пристальный взгляд.
– Неужели ты не слышал того, что говорил вам Ярнауга в Наглимунде? – резко спросила она. – Какой смысл мудрым жертвовать жизнью ради тех, кто их даже не слушает?
– Ярнауга сказал нам, что Инелуки – Король Бурь – однажды был принцем ситхи, – поспешно заговорил Стрэнгъярд, хлопая ладонями, словно он пытался притушить ссору. – Эта часть нам известна.
– Норны и ситхи многие тысячелетия были единым народом, – сказала Джелой. – А когда их пути разошлись, они разделили Светлый Ард между собой и обещали друг другу, что не станут без разрешения заходить на чужую территорию.
– И какая польза от этих знаний нам, жалким смертным? – спросил Деорнот.
Джелой взмахнула рукой.
– Сейчас мы в безопасности, потому что норны ведут себя очень осторожно возле границ с ситхи. Кроме того, даже сейчас в таких местах есть сила, которая в любом случае заставит их дважды подумать. – Она бросила на Деорнота пристальный взгляд. – Вы ведь ее почувствовали, не так ли? Но проблема в том, что десять или одиннадцать человек не в состоянии оказать им сопротивление. Нам нужно место, где мы будем в безопасности от норнов, но оно должно находиться там, где другие люди, недовольные плохим правлением твоего брата Элиаса, имели бы возможность нас отыскать. Если король Элиас усилит контроль над Светлым Ардом, если Хейхолт станет неприступной крепостью, тогда нам никогда не завладеть Великим мечом, местонахождение которого нам известно, или другим, возможно, также находящимся в его распоряжении. Нам предстоит сражаться не только с магией, но и вести позиционную войну.
– Что вы хотите сказать? – спросил Джошуа, не спуская взгляда с лица женщины-ведьмы.
Джелой указала на карту, нарисованную посохом.
– Вот здесь, за лесом на востоке, начинаются луга Высоких тритингов. Там, рядом с местом, где когда-то находился древний город Энки э-Шао’сэй,  вдоль границы между лесом и лугами, находится место, где пути норнов и ситхи навсегда разошлись. Оно называется Сесуад’ра —  Скала Прощания.
– И… там мы будем в безопасности? – с надеждой спросил Стрэнгъярд.
– Некоторое время, – ответила Джелой. – Это место силы, так что его наследие может на короткое время защитить нас от приспешников Короля Бурь. Но этого будет достаточно, ведь более всего мы нуждаемся во времени – времени, которое нам необходимо, чтобы нанести ответный удар Элиасу, время собрать вместе рассеявшихся союзников. Но еще важнее решить загадку Трех Великих мечей и найти способ победить зло Короля Бурь.
Джошуа сидел и смотрел на расчерченную землю.
– Это начало, – наконец заговорил он. – Несмотря на владеющее нами отчаяние, маленькое пламя надежды.
– Вот почему я пришла к вам, – сказала женщина-ведьма. – И по этой причине сказала юноше Саймону, чтобы он туда отправился, когда он сможет, и привел тех, кто вместе с ним.
Отец Стрэнгъярд сконфуженно откашлялся.
– Боюсь, я не понимаю, добрая женщина Джелой. Как вы могли говорить с юношей? Если он на далеком севере, вы бы не успели оказаться здесь. Или вы использовали почтовых птиц, как часто поступал Ярнауга?
Она покачала головой.
– Нет. Я говорила с ним через девочку Лелет. Это трудно объяснить, но она помогла мне стать сильнее, чтобы я смогла дотянуться до Иканука и рассказать Саймону о Скале Прощания. – Она принялась стирать карту кончиком сапога. – Глупо оставлять здесь подсказку о наших дальнейших действиях, – добавила она с хриплым смехом.
– А вы можете так же связаться с кем-нибудь еще? – нетерпеливо спросил Джошуа.
Джелой покачала головой.
– Я встречалась с Саймоном и прикасалась к нему. Он побывал в моем доме. Я не думаю, что сумею связаться с тем, кого не знаю.
– Но моя племянница Мириамель побывала в вашем доме, во всяком случае, мне так говорили, – горячо продолжал принц. – Я очень сильно о ней беспокоюсь. Вы можете ее найти и поговорить с ней?
– Я уже пыталась. – Женщина-ведьма встала и снова посмотрела на Лелет, которая бесцельно бродила по краю поляны, ее бледные губы двигались, словно она напевала безмолвную песню. – Рядом с Мириамель есть что-то или кто-то, мешающий установить с ней связь, – нечто вроде стены. У меня было очень мало сил и мало времени, поэтому я не стала делать второй попытки.
– А сейчас вы готовы попытаться? – спросил Джошуа.
– Может быть, – сказала она, снова поворачиваясь к нему. – Но я должна расходовать свою силу очень осторожно. – Она перевела взгляд на отца Стрэнгъярда. – А теперь, священник, пойдем со мной. Есть вещи, о которых нам необходимо поговорить. Я несу за тебя ответственность, которая может стать тяжким бременем.
– Я знаю, – тихо ответил Стрэнгъярд.
Они отошли в сторону, а Джошуа погрузился в глубокие раздумья. Деорнот долго смотрел на своего принца, а потом направился туда, где лежал его плащ.
Тайгер, спавший рядом, метался в когтях кошмара.
– Белые лица… руки тянутся ко мне, руки… – старик рассекал пальцами воздух, и на несколько мгновений пение птиц смолкло.

– … Итак, – закончил Джошуа, – у нас появился слабый луч надежды. Если валада Джелой думает, что мы найдем в том месте убежище…
– И нанесем удар по королю, – прорычал Изорн, нахмурив покрасневшее лицо.
– … Да, и будем готовиться к возобновлению борьбы, – продолжал Джошуа, – то мы должны поступить именно так. К тому же в любом случае нам больше некуда идти. Когда все смогут ходить, мы оставим лес, пересечем территорию Высоких тритингов и пойдем на восток, к Скале Прощания.
Воршева, побледневшая от гнева, открыла рот, она явно собиралась что-то сказать, но ее опередила герцогиня Гутрун.
– Зачем нам вообще покидать лес, принц Джошуа? Зачем выходить на равнину, где нам будут грозить новые опасности?
Джелой, сидевшая рядом с принцем, кивнула.
– Вы задали хороший вопрос. Одна причина состоит в том, что по равнине можно двигаться гораздо быстрее, а время дорого. Кроме того, нам самим следует покинуть лес, потому что запрет, действующий на норнов, распространяется и на нас. Это территория ситхи. Мы пришли сюда, спасая свои жизни, но задержаться здесь значит привлечь к себе их внимание. Ситхи не любят смертных.
– Но разве нас не будут преследовать норны? – спросила герцогиня.
– Я знаю такие лесные тропы, которые позволят нам оставаться в безопасности до тех пор, пока мы не доберемся до лугов, – ответила женщина-ведьма. – Что же до Высоких тритингов, я сомневаюсь, что норны настолько уверены в себе, что осмелятся выйти из леса при свете дня на открытую местность. Они смертоносные бойцы, но их до сих пор намного меньше, чем людей. Король Бурь ждал столетия; я думаю, у него достаточно терпения, чтобы прятать свое могущество от смертных еще на некоторое время. Нет, сейчас нам нужно тревожиться из-за армий Элиаса и тритингов. – Она повернулась к Джошуа. – Вероятно, вы это знаете даже лучше, чем я. Служат ли сейчас тритинги Элиасу?
Принц покачал головой.
– Они всегда оставались непредсказуемыми, – ответил он. – Там живет много кланов, а их верность даже собственным марк-танам не слишком сильна. Кроме того, если мы не станем далеко удаляться от границы леса, то можем и вовсе никого не встретить. Их территории огромны.
Когда он закончил говорить, Воршева встала и пошла прочь, покинула поляну и скрылась в березовой рощице. Джошуа посмотрел ей вслед, а через мгновение встал, предоставив Джелой отвечать на вопросы тех, кто не слышал прежде о Сесуад’ра. 

Воршева стояла, опираясь спиной о ствол березы, сердито отдирая от него тонкие кусочки коры. Джошуа подошел и долго на нее смотрел. Ее платье превратилось в тряпье, часть подола была оторвана на повязки, и теперь кое-где он доходил только до колен. Как и все остальные, она была грязной, густые черные волосы спутались, в них застряли листья и сучки, на руках и ногах имелось множество царапин. Рана на предплечье была перевязана грязной, пропитанной засохшей кровью тряпкой.
– Почему ты злишься? – тихо спросил он.
Воршева резко к нему повернулась с широко раскрытыми глазами.
– Почему я сержусь? Почему?  Ты глупец!
– Ты избегаешь меня с того момента, как нам пришлось бежать из Наглимунда, – сказал Джошуа, делая шаг к ней. – Когда я лежал рядом с тобой, ты напрягалась, как священник, чьи ноздри полны запахом греха. Разве так ведут себя любовники?
Воршева подняла руку, словно хотела его ударить, но Джошуа находился слишком далеко.
– Любовь,  – сдавленно проговорила она, и ее вдруг вернувшийся акцент превратил это слово в нечто тяжелое и болезненное. – Кто ты такой, чтобы говорить со мной о любви? Ради тебя я потеряла все, а ты рассуждаешь о любви? – Она потерла лицо, оставив на щеке грязную полосу.
– Жизнь всех в моих руках, – медленно заговорил принц. – И это тяжким бременем ложится на мою душу. Мужчины, женщины, дети, сотни мертвецов в развалинах Наглимунда. Быть может, я вел себя отстраненно после падения замка, но это из-за того, что мои мысли наполнял мрак, меня преследовали призраки.
– С момента падения замка, – прошипела Воршева. – С того момента, как замок пал, ты обращаешься со мной, как со шлюхой. Ты не разговариваешь со мной, со всеми, но только не со мной, ночью ты приходил, чтобы прикасаться ко мне, чтобы обнимать! Ты думаешь, что купил меня на рынке, как лошадь. Я пошла за тобой, чтобы освободиться от луговых земель… и любить тебя. Ты всегда плохо со мной обращался. А теперь тащишь меня обратно – чтобы показать мой позор всем! – Из ее глаз брызнули гневные слезы, и она отошла за дерево, чтобы принц их не видел.
На лице Джошуа появилось недоумение.
– Что ты имеешь в виду? Кому показать твой позор?
– Моему народу, глупец! – разрыдалась Воршева, и ее голос глухо разнесся по роще.
– О, ты про тритингов… – медленно проговорил Джошуа. – Конечно.
Воршева обошла дерево, точно разгневанный призрак с горящими глазами.
– Я не пойду с тобой, – заявила она. – Ты можешь взять свое маленькое королевство и идти куда пожелаешь, но я не стану возвращаться домой с позором, как… и в такой одежде. –  И она с яростью указала на свое платье.
Джошуа горько улыбнулся.
– Какая ерунда! Посмотри на меня, я сын Верховного короля Престера Джона! И похож на пугало! Но разве это имеет значение? Я сомневаюсь, что мы встретимся с тритингами, но, даже если такое случится, что с того? Неужели ты настолько упряма, что готова умереть в лесу, чтобы несколько обитателей фургонов не увидели тебя в тряпье?
– Да! – закричала она. – Да! Ты думаешь, я дура! Ты прав! Я оставила свой дом ради тебя и бежала с земель отца. Неужели я должна вернуться домой, как побитая собака? Я прежде умру тысячу раз! У меня отняли все, а теперь ты хочешь посмотреть, как я буду ползать на коленях? – Она упала на землю, и ее белые колени погрузились в мягкую почву. – Я умоляю тебя. Не ходи к тритингам. А если все-таки пойдешь, оставь мне достаточно еды, и я дойду до того места через лес.
– Это безумие самого худшего вида, – прорычал Джошуа. – Неужели ты не слышала, что сказала Джелой? Если ситхи не убьют тебя за то, что ты пришла на их землю без разрешения, ты попадешься норнам, и твоя судьба станет еще ужасней.
– Тогда убей меня. – Она потянулась, чтобы схватить Найдел, висевший в ножнах на боку Джошуа. – Я лучше умру, чем вернусь к тритингам.
Джошуа схватил ее за запястье и заставил встать. Воршева отчаянно сопротивлялась, пинала его по голени ногами, одетыми в легкие, вымазанные грязью туфли.
– Ты ведешь себя, как ребенок, – сердито сказал он и отклонился назад, чтобы избежать пощечины. – Ребенок с когтями.
Джошуа развернул ее к себе спиной и толкнул вперед к упавшему дереву. Потом он сел, притянул Воршеву к себе, так что она оказалась у него на коленях, обхватил ее руками и прижал к себе.
– Если ты будешь вести себя, как своенравная девчонка, я буду обращаться с тобой соответственно, – сказал он сквозь стиснутые зубы.
Она продолжала сопротивляться, и ему снова пришлось отклониться назад.
– Я тебя ненавижу, – выдохнула Воршева.
– Сейчас и я тебя ненавижу, – ответил он, еще сильнее прижимая ее к себе, – но со временем это может пройти.
Наконец Воршева перестала сопротивляться и расслабилась в его объятиях.
– Ты сильнее меня, – простонала Воршева, – но тебе нужно хотя бы иногда спать. И тогда я убью сначала тебя, а потом себя.
Джошуа также тяжело дышал. Воршева не была слабой женщиной, а отсутствие кисти правой руки делало борьбу с ней еще более сложной.
– Нас осталось слишком мало, чтобы продолжать убийства, – пробормотал он. – Но, если потребуется, я буду сидеть здесь и держать тебя до тех пор, пока мы снова не отправимся в путь. Мы пойдем  в Сесуад’ра,  и все доберемся туда живыми, даже если мне потребуется применить силу.
Воршева вновь попробовала высвободиться, но быстро оставила все попытки, как только поняла, что Джошуа не стал ослаблять объятия. Некоторое время она сидела спокойно, ее дыхание постепенно становилось ровным, руки и ноги перестали дрожать.
Тени удлинились, и одинокий сверчок, предчувствуя вечер, затянул свою скрипучую песню.
– Если бы только ты меня любил, – сказала она наконец, глядя в темнеющий лес. – Мне бы не пришлось никого убивать.
– Я устал от разговоров, леди, – ответил принц.

* * *

Принцесса Мириамель и ее спутники-священнослужители свернули с Прибрежной дороги, когда утро уже близилось к концу, и направились по Коммеянской долине в сторону ворот города Наббана. Они ехали по холмистой местности, и очень скоро Мириамель обнаружила, что ей трудно следить за дорогой под копытами лошади. Прошло уже много времени с тех пор, как она видела настоящее лицо Наббана, родину собственной матери, и искушение повертеть головой стало очень сильным. Здесь крестьянские фермы начали сменять районы когда-то имперского города. В долине было множество поселений и городков, и даже на крутых Коммеянских холмах пристроились дома из отбеленного камня, торчавшие на склонах, точно зубы.
Дым от бесчисленных костров поднимался вверх, и серая туча повисла над головами путников, словно тент. Мириамель знала, что обычно ветер разгоняет дым, и небо остается голубым, но сейчас воздух оставался неподвижным.
– Как много людей, – восхищенно сказала она. – А в городе их будет еще больше.
– Но в некотором смысле, – заметил отец Диниван, – это не имеет особого значения. Эрчестер в пять раз меньше, но Хейхолт является столицей всего известного мира. Слава Наббана живет только в воспоминаниях – за исключением Матери Церкви, конечно. Теперь Наббан стал ее городом.
– А вам не кажется странным, что те, кто убил нашего Господа Усириса, теперь держат его у своей груди? – спросил Кадрах, который ехал чуть в стороне от дороги. – После смерти у человека часто появляется много друзей.
– Я не понял смысла твоего высказывания, Кадрах, – заметил Диниван, чье простое лицо оставалось серьезным, – но я слышу скорее горечь, чем слова мудрости.
– В самом деле? – спросил Кадрах. – Я говорю о полезности героев, которых нет, чтобы высказаться за себя. – Он нахмурился. – Господь любит меня, а я так хочу выпить вина. – Он отвернулся, чтобы не видеть вопросительного взгляда Динивана, и смолк.
Клубы дыма кое-что напомнили Мириамель.
– Сколько Огненных танцоров мы видели в Телигуре? – спросила она. – Неужели они теперь есть в каждом городе?
Диниван покачал головой.
– В городах их было некоторое количество, но потом они объединились и путешествуют из одного места в другое, повсюду выкрикивая свои отвратительные лозунги. Пугать должна не их численность, но отчаяние, которое идет за ними, как чума. На каждого, кто следует за ними из города в город, остается дюжина тех, кто продолжает носить их послание в глубине сердца, утрачивая веру в Бога.
– Люди верят в то, что видят, – заметил Кадрах, который неожиданно пристально посмотрел на Динивана. – Они услышали послание Короля Бурь и увидели, что способна сделать его рука. Они ждут, когда Господь накажет еретиков. Но Господь бездействует.
– Это ложь, Падрейк, – горячо возразил Диниван. – Или Кадрах, или как там еще ты себя называешь. Выбор – вот что важно. Потому что Господь позволяет выбирать каждому мужчине и каждой женщине. Он никого не принуждает себя любить.
Монах презрительно фыркнул, но продолжал смотреть на священника.
– Да, этого Он определенно не делает, – заявил Кадрах.
«Странное дело, – подумала Мириамель, – складывается впечатление, что Кадрах просит Динивана что-то понять, пытается убедить секретаря Ликтора в том, чего тот не видит».
– Господь желает… – начал Диниван.
– Но если Господь не склонен к лести, не хочет никого заставлять себя любить и не отвечает на вызов Короля Бурь или кого-то другого, – перебил его Кадрах, – то почему, почему  тебя удивляет, что люди сомневаются в существовании Бога или считают, что Он бессилен?
Диниван немного подумал, а потом гневно покачал головой.
– Вот для этого и существует Мать Церковь. Чтобы нести слово Божье, чтобы люди могли сделать выводы.
– Люди верят в то, что видят, – печально ответил Кадрах, а потом снова погрузился в молчаливые раздумья, пока их лошади неспешно шагали по дороге.

К полудню они добрались до оживленной Анитуллийской дороги. Потоки людей двигались в обоих направлениях, образовывая водовороты возле фургонов, ехавших на рынок или с рынка. Мириамель и ее спутники не привлекали к себе внимания, и к закату преодолели значительное расстояние.
Вечером они остановились в Беллидане, одном из выросших вдоль дороги двух десятков городков, пока не стало так темно, что уже нельзя было бы отличить, где заканчивается один и начинается другой. Они переночевали в маленьком монастыре, где кольцо Динивана с печатью Ликтора сделало их центром всеобщего внимания. Мириамель рано ускользнула в маленькую келью, чтобы никто не догадался о том, кто она на самом деле. Диниван объяснил монахам, что его спутник болен, а потом принес Мириамель сытную трапезу, состоявшую из ячменного супа и хлеба. Когда Мириамель задула свечу и собралась спать, перед ее глазами возникли Огненные танцоры, женщина в белых одеяниях, охваченная ярким пламенем, но здесь, за толстыми стенами монастыря, это уже не казалось ей таким страшным – еще одно тревожное событие в тревожном мире.

К полудню следующего дня они добрались до места, где Анитуллийская дорога начала подниматься вверх через горные перевалы, ведущие к пригородам Наббана. Они проезжали мимо дюжин пилигримов и торговцев, которые устало сидели на обочине дороги, обмахиваясь шляпами с широкими полями. Некоторые останавливались, чтобы отдохнуть или выпить воды, но среди них попадались и те, чьи упрямые ослы отказывались везти дальше вверх по крутому склону переполненные тележки.
– Если мы остановимся до наступления темноты, – сказал Диниван, – то сможем провести ночь в одном из горных городков. И тогда утром нам останется один короткий переход до города. Однако есть причины, по которым я не хочу затягивать наше путешествие. Если мы будем продолжать идти дальше после наступления темноты, то до полуночи сумеем добраться да Санцеллан Маистревиса.
Мириамель посмотрела на дорогу, потом перевела взгляд вперед, но она терялась в далеких золотых горах.
– Я бы предпочла остановиться на ночлег, – призналась она. – У меня все тело болит.
Диниван с беспокойством посмотрел на принцессу.
– Я понимаю. Мое умение ездить на лошади еще хуже, чем у вас, и я испытываю такие же проблемы, принцесса. – Он покраснел и рассмеялся. – Прошу прощения, леди. – Но мне кажется, будет лучше, если мы как можно быстрее доберемся до Ликтора.
Мириамель посмотрела на Кадраха, чтобы понять, хочет ли он что-то добавить, но монах погрузился в собственные мысли, и его тело заметно раскачивалось из стороны в сторону, когда лошадь поднималась вверх по склону.
– Если вы считаете, что это так важно, – наконец сказала она, – то давайте ехать всю ночь. Но, если честно, я не представляю, что такого могу рассказать Ликтору – или он поведать мне, – что не может подождать до завтрашнего утра.
– Очень многие вещи изменились, Мириамель, – ответил Диниван, понизив голос, хотя дорога вокруг была пуста, если не считать телеги, поскрипывавшей в половине фарлонга впереди. – В такие времена, когда все становится неопределенным, иногда приходится жалеть о том, что ты не поспешил. Теперь мне доступна такая мудрость. И с вашего разрешения, я буду ею руководствоваться.

Они продолжали ехать сквозь сгущавшиеся сумерки, даже после того, как над горами загорелись звезды. Дорога петляла между перевалами, спускалась вниз, проходила мимо поселений и небольших городков, пока они не добрались до пригородов огромного города, озаренного таким количеством светильников, что там было светло, как днем.
На улицах Наббана оказалось много народу, даже сейчас, когда приближалась полночь. На каждом углу горели факелы. Жонглеры и танцоры давали представления в бассейнах яркого света ради нескольких монет подвыпивших прохожих. Из таверны, окна которой были закрыты ставнями – ночь выдалась прохладной, – доносился шум, а из то и дело открывавшейся двери на улицу проливался свет.
Голова Мириамель уже покачивалась от усталости, когда они покинули Анитуллийскую дорогу и свернули на Путь фонтанов, поднимавшийся на Санцелланский холм. Перед ними вырос Санцеллан Эйдонитис. Его знаменитый шпиль казался золотой нитью в свете фонарей, из сотен окон продливалось теплое сияние.
– Всегда кто-то не спит в доме Господнем, – тихо сказал Диниван.
Когда они медленно поднимались вверх по узким улочкам, направляясь к главной площади, Мириамель увидела бледные изогнутые очертания башен Санцеллан Маистревиса, сразу за Санцеллан Эйдонитисом на западе. Замок герцога стоял в самой дальней точке скалистого мыса, и оттуда открывался великолепный вид на море, так сам Наббан возвышался над землями людей.
«Два Санцеллана, – подумала Мириамель, – один построен, чтобы править телами, другой, чтобы управлять душами. Санцеллан Маистревис уже достался отцеубийце Бенигарису, но Ликтор – человек Господа – достойный, как утверждает Диниван, а он очень неглуп. Значит, еще остается надежда».
Где-то в темном небе закричала чайка, и Мириамель вдруг с сожалением подумала, что, если бы ее мать не вышла замуж за Элиаса, Мириамель выросла и жила бы здесь, над океаном. Тут был бы ее дом. И сейчас она бы возвращалась туда, где ее ждали.
«Но, если бы моя мать не вышла за моего отца, – сонно подумала она, – меня бы попросту не было бы на свете. Глупая девчонка».
Как они подъехали к дверям дворца Ликтора, Мириамель уже не очень понимала, она с трудом боролась со сном. Несколько человек тепло приветствовали Динивана – и она подумала, что у него много друзей, – а затем она оказалась в комнате с теплой мягкой постелью. Мириамель сняла только сапоги и забралась под одеяло прямо в плаще с капюшоном. Из-за закрытой двери доносились приглушенные голоса, а немного позднее она услышала звон колоколов дома Клавин, они пробили так много раз, что она не сумела их сосчитать.
Мириамель заснула под звуки далекого пения.

Отец Диниван разбудил ее на следующее утро, угостив ягодами, молоком и хлебом. Она ела, сидя на постели, пока священник зажигал свечи и расхаживал по комнате без окон.
– Его святейшество встал рано сегодня утром и ушел еще до того, как я добрался до его покоев, сейчас его нет в спальне. Он часто так поступает, когда у него есть повод для раздумий. Просто расхаживает по коридорам в ночной сорочке. И никого не берет с собой, за исключением меня, если я нахожусь во дворце. – На лице Динивана появилась мальчишеская улыбка. – Его дворец почти так же велик, как Хейхолт, и Ликтор может находиться в любом месте.
Мириамель стерла широким рукавом молоко с подбородка.
– Но он нас примет? – спросила она.
– Конечно, как только вернется, я уверен, – сказал Диниван. – Ранессин глубокий человек, глубокий, как море, и очень часто трудно понять, что кроется за спокойной поверхностью.
Мириамель содрогнулась, подумав о килпах в Эметтинском заливе.
Она опустила чашу.
– Следует ли мне надеть мужскую одежду? – спросила она.
– Что? – Диниван замер на месте, удивленный вопросом. – О, для встречи с Ликтором, вы хотите сказать. Я не думаю, что кому-то известно, что вы прибыли во дворец. Я бы мог сказать, что доверю моим коллегам священникам собственную жизнь, вероятно, так и есть, но я слишком долго здесь проработал, чтобы верить в то, что они будут держать язык на привязи. – Он указал на стопку одежды на стуле, рядом с тазом с горячей водой, над которым поднимался пар. – Поэтому, если вы готовы и утолили голод, то нам пора. – Он встал и выжидающе посмотрел на Мириамель.
Некоторое время она изучала одежду, а потом повернулась к отцу Динивану, на лице которого появилось рассеянное выражение.
– Вы не могли бы встать ко мне спиной, чтобы я переоделась? – спросила Мириамель.
Отец Диниван удивленно посмотрел на нее, потом отчаянно покраснел, что изрядно позабавило Мириамель, но виду она не подала.
– Принцесса, простите меня! Как неучтиво с моей стороны. Еще раз простите. Я немедленно уйду. Но скоро вернусь. Мои извинения. Сегодня утром мне пришлось обдумывать множество вещей сразу. – Он выскользнул из комнаты и аккуратно прикрыл за собой дверь.
Как только он вышел, Мириамель рассмеялась и встала с постели. Она стащила через голову старые тряпки, вымылась, не переставая дрожать, отметив, скорее, с любопытством, чем смятением, какими смуглыми стали ее руки и запястья. Такие бывают у лодочников, с удовлетворением подумала она, а какие гримасы появятся на лицах ее фрейлин, когда они ее увидят.
Вода была теплой, но в комнате было холодно, поэтому Мириамель сразу надела чистую одежду, как только закончила мыться. Она провела руками по коротко подстриженным волосам, раздумывая, не следует ли их вымыть, но потом представила, что ей предстоит идти по длинным каменным коридорам, где гуляют сквозняки, и отказалась от этой мысли. Холод напомнил ей о юном Саймоне, шагавшем сейчас под порывами ветра на студеном севере. Повинуясь импульсу, она подарила ему свой любимый голубой шарф, но сейчас такой подарок казался ей совершенно неуместным. Тем не менее, она сделала это от всей души. Шарф был слишком тонким, чтобы защитить Саймона от мороза, однако он поможет ему вспомнить страшное путешествие, которое они проделали вместе. Быть может, даст ему мужество.
Она нашла Динивана в коридоре снаружи, где он изо всех сил старался сохранять на лице терпеливое выражение. Но в собственном доме священник выглядел, как боевой конь, жаждущий сражения, стремился куда-то идти и что-то делать. Взяв Мириамель за локоть, он осторожно повел ее по коридору.
– А где Кадрах? – спросила она. – Он пойдет с нами на встречу с Ликтором?
Диниван покачал головой.
– Я больше в нем не уверен, – ответил священник. – Я сказал, что не вижу в нем серьезного зла, но у него слишком много слабостей. Это печально, ведь раньше он мог дать полезный совет. И все же, я считаю, что не надо испытывать его искушениями. Сейчас он разделяет приятную трапезу с моими братьями священниками. И за ним будут внимательно и ненавязчиво наблюдать.
– Но кем был  Кадрах? – спросила она, задрав голову, чтобы посмотреть начинавшиеся у самого потолка гобелены, которые украшали стены коридоров. На них изображались сцены из повешения Эйдона, отречение святого Вильдеривиса, порка императора Крексиса. Она подумала о застывших фигурах, широко раскрытых глазах с белой окантовкой, и о столетиях, что они провисели здесь, когда в мире происходило множество событий. Станут ли однажды ее дядя и отец персонажами фресок и гобеленов через многие годы после того, как обратятся в прах?
– Кадрах? Когда-то он был святым человеком, и дело не только в одежде. – Диниван о чем-то задумался, а потом продолжил: – Мы поговорим о вашем спутнике в другой раз, принцесса, если вы простите мою грубость. Сейчас вам следует подумать о том, что вы расскажете Ликтору.
– Что он хочет знать? – спросила Мириамель.
– Все. – Диниван улыбнулся, и его голос заметно смягчился. – Ликтор хочет знать все и обо всем. Он говорит, что это определяется бременем Матери Церкви, лежащим у него на плечах, а потому решения должны быть приняты на основании истинных фактов, но я считаю, что он просто очень любопытный человек. – Священник рассмеялся. – Он знает больше о ведении бухгалтерии, чем большинство писцов-священников в канцелярии Санцеллана, и я слышал, как он часами обсуждал доение коров с крестьянином из края озер. – Выражение лица Динивана стало серьезнее. – Но сейчас наступили тяжелые времена. Как я уже говорил ранее, некоторые источники моих сведений нельзя открыть даже Ликтору, так что ваши слова – а вы многое видели собственными глазами – помогут ему узнать истинное положение дел. И вам не нужно ничего бояться – ему можно говорить все. Ранессин наделен мудростью и знает больше об устройстве мира, чем любой известный мне человек.
Мириамель показалось, что они целый час шли по темным коридорам Санцеллан Эйдонитиса. Но, если не считать гобелены на стенах и священников, которые куда-то спешили, каждый следующий коридор ничем не отличался от предыдущего, и очень скоро Мириамель перестала понимать, в какой части дворца они находятся. Кроме того, огромные каменные коридоры были сырыми и плохо освещенными. Когда они наконец добрались до большой деревянной двери, с изящно вырезанным на ней Деревом, Мириамель обрадовалась, что их путешествие подошло к концу.
Диниван, собравшийся толкнуть дверь, остановился.
– Нам нужно продолжать соблюдать осторожность, – сказал он и подвел принцессу к маленькой двери, находившейся в нескольких локтях дальше по коридору.
Когда он распахнул эту дверь, они прошли через маленькое помещение с обитыми бархатом стенами. В жаровне тлели угли. Широкий стол, занимавший большую часть помещения, был завален манускриптами и толстыми книгами. Диниван оставил Мириамель греть руки над жаровней.
– Я скоро вернусь, – сказал он, отодвинув в сторону занавес на стене за столом.
Когда занавес вернулся на прежнее место, священник исчез.
Мириамель почувствовала приятное пощипывание в пальцах и отошла от жаровни, чтобы взглянуть на некоторые развернутые пергаменты на столе. Они показались ей неинтересными, поскольку были заполнены цифрами и описанием границ владений. Книги неизменно имели религиозное содержание, за исключением одного открытого тома с гравюрами, изображавшими диковинных существ и непостижимые церемонии, который лежал поверх остальных. Мириамель принялась осторожно перелистывать страницы, пока не нашла закладку из куска ткани. Она увидела примитивную иллюстрацию мужчины с оленьими рогами, широко раскрытыми глазами и черными руками. Толпы испуганных людей жались к ногам рогатого существа, над его головой в черном небе висела одинокая звезда. Мириамель показалось, что его глаза смотрят прямо на нее.
«Са Асдридан Кондикиллес» —  прочитала она надпись под гравюрой. Звезда Завоевателя.
Мириамель вдруг почувствовала, что дрожит. От гравюры исходил холод, который не мог сравниться со стылыми коридорами Санцеллана. Казалось, перед ней нечто уже виденное в кошмарах или эпизод из рассказанной в детстве истории, но только сейчас ей открылось его зло. Мириамель поспешно вернула страницы в прежнее положение и принялась тереть пальцы о плащ, словно касалась чего-то нечистого.
Из-за занавеса, за которым исчез Диниван, доносились тихие голоса, и Мириамель подошла ближе, пытаясь разобрать их смысл, но у нее ничего не получилось. Тогда она осторожно сдвинула в сторону занавес и увидела падавший из соседнего помещения свет.
У Мириамель сложилось впечатление, что она смотрит на зал для аудиенций Ликтора, – таких необыкновенных украшений ей никогда прежде не доводилось видеть с тех пор, как она накануне ночью, засыпая на ходу, прошла через вестибюль у входа. Высокие потолки были расписаны сотнями сцен из «Книги Эйдона». Окна казались ломтями серого утреннего неба. За креслом в центре комнаты висело огромное лазурное знамя с вышитыми на нем Столбом и Деревом, символами Матери Церкви.
Ликтор Ранессин, стройный мужчина в высокой шапке, сидел в кресле и слушал толстяка в пышных золотых одеяниях эскритора. Диниван стоял сбоку, нетерпеливо переступая с ноги на ногу на толстом ковре.
– … Но в этом все дело, ваше святейшество, – сказал толстяк, лицо которого сияло, а голос был выверенным и спокойным. – Оскорбить Верховного короля именно сейчас… ну, у него не самое подходящее настроение. Мы должны тщательно обдумывать наше высокое положение, а также помнить о благополучии всех тех, кто ищет руководства Матери Церкви. – Он вытащил из рукава небольшую шкатулку и закинул что-то в рот.
Его круглые щеки на несколько мгновений стали плоскими – он начал что-то сосать.
– Я понимаю, Веллигис, – ответил Ликтор, поднимая руку, и по его губам скользнула быстрая улыбка. – Твои советы всегда были хорошими. Я не устаю благодарить Бога, что он нас свел.
Веллигис склонил голову, принимая похвалу.
– А теперь, будь так добр, – продолжал Ранессин, – оставь нас, мне нужно уделить время бедняге Динивану. Он отсутствовал много дней, и я должен узнать новости.
Эскритор опустился на колени – что оказалось совсем не простым делом для человека его размеров – и поцеловал край голубых одеяний ликтора.
– Если я вам понадоблюсь, ваше святейшество, я буду в канцелярии до полудня. – Он встал и вышел из зала, изящно раскачиваясь и бросив в рот еще один леденец из шкатулки.
– Вы и в самом деле благодарите Бога за то, что он вас свел? – с улыбкой спросил Диниван.
Ликтор кивнул.
– Да, конечно. Для меня Веллигис живое напоминание о том, что человек не должен воспринимать себя всерьез. У него наилучшие намерения, но он слишком высокопарен.
Диниван покачал головой.
– Я готов поверить, что он хочет как лучше, но его советы преступны. Сейчас самое время для Матери Церкви показать себя живой силой, олицетворяющей добро.
– Мне известны твои чувства, Диниван, – мягко сказал Ликтор. – Но именно сейчас нельзя принимать поспешных решений, чтобы в будущем о них не сожалеть. Ты привез принцессу?
Секретарь Ранессина кивнул.
– Я сейчас ее приведу. Она ждет в моем рабочем кабинете. – Он повернулся и зашагал через зал аудиенций.
Мириамель поспешно вернула занавес на место, и, когда Диниван вернулся, она снова стояла возле жаровни.
– Пойдемте со мной, – сказал священник, – Ликтор освободился.
Когда они подошли к креслу, Мириамель сделала реверанс и поцеловала край одеяния Ликтора. Старик протянул к ней неожиданно сильную руку и помог подняться.
– Пожалуйста, присядьте рядом со мной. – Он жестом попросил Динивана принести стул. – Пожалуй, тебе стоит захватить стул и для себя, – сказал он секретарю.
Пока Диниван ходил за стульями, Мириамель воспользовалась шансом разглядеть Ликтора. Она не видела его около года, но у нее сложилось впечатление, что он мало изменился. Редкие седые волосы обрамляли бледное красивое лицо, а в живых, как у ребенка, глазах читалось скрытое озорство. Мириамель не могла не сравнить его с графом Стриве, хозяином Пердруина, чье морщинистое лицо без слов говорило о его невероятной хитрости. Ранессин казался простодушным, но Мириамель не требовалось заверений Динивана, чтобы понимать, что за безобидной внешностью Ликтора пряталось нечто гораздо более значительное.
– Ну, дорогая принцесса, – сказал Ранессин, когда все уселись, – я не видел вас с похорон вашего дедушки. Да, вы выросли – но что за странная одежда на вас, миледи. – Он улыбнулся. – Добро пожаловать в Дом Господа. Вы в чем-нибудь нуждаетесь?
– Нет, если речь идет о еде и питье, ваше святейшество.
Ранессин нахмурился.
– Я не любитель титулов, а мой особенно тяжело ложится на язык. Когда я был молодым человеком в Станшире, мне и в голову не приходило, что я закончу жизнь в далеком Наббане, где меня будут называть «святейшим» и «великим», и я никогда больше не услышу имени, которое мне дали при рождении.
– Разве Ранессин не ваше настоящее имя? – спросила Мириамель.
Ликтор рассмеялся.
– О нет. Я родился в Эркинланде, где получил имя Освайн. Однако эркинландеры редко достигают таких вершин, и смена имени на наббанайское выглядела разумным шагом. – Он наклонился к ней и осторожно похлопал ладонью по ее руке. – Кстати, если уж мы заговорили о перемене имен, Диниван рассказал мне, что вы совершили долгое путешествие и очень много видели с тех пор, как покинули отцовский дом. Вы расскажете мне хотя бы о некоторых ваших приключениях?
Диниван ободряюще улыбнулся, а Мириамель сделала большой вдох и начала говорить.
Ликтор внимательно слушал, пока она рассказывала о набиравшем силу безумии отца, как оно заставило ее покинуть Хейхолт, об отвратительных советах Прайрата, о Джошуа, которого Элиас бросил в темницу. Более яркий солнечный свет начал проникать в зал для аудиенций через высокие окна, Диниван встал и отправился заказать им еды – быстро приближался полдень.
– Поразительный рассказ, – сказал Ликтор, пока они ждали возвращения его секретаря. – Теперь я получил подтверждение многим слухам, которые до меня доходили. – Он потер пальцем тонкий нос. – Господь Усирис даровал нам мудрость. Почему людям не хватает того, что они уже имеют?
Вскоре Диниван вернулся вместе со священником, который принес сыр и фрукты на подносе, а также бутылку вина с пряностями, и Мириамель продолжила свой рассказ. Пока она ела и говорила, Ранессин время от времени прерывал ее мягкими, но умными вопросами, и у нее возникло ощущение, что она беседует с добрым старым дедушкой. Мириамель рассказала ему о псах норнов, которые преследовали ее и девочку-служанку по имени Лелет, как их спасли Саймон и Бинабик. Потом она поведала Ранессину о событиях, произошедших в доме Джелой, и пересказала страшные пророчества Ярнауги о Наглимунде – тут Ликтор и Диниван переглянулись.
Когда Мириамель закончила, Ликтор сдвинул высокую шапку назад – в процессе аудиенции она несколько раз сползала вниз – и с довольным вздохом откинулся на спинку кресла. Его блестящие глаза стали печальными.
– Нам столько всего следует обдумать, как много ужасных вопросов осталось без ответа. О Господи, ты поставил своих детей перед суровыми испытаниями. Я чувствую приближение страшного зла. – Он повернулся к Мириамель. – Спасибо за новости, принцесса, хотя среди них нет хороших известий, но только глупец желает пребывать в счастливом неведении, а я стараюсь избегать подобных ситуаций. Это мое самое тяжкое бремя. – Он задумчиво пожевал губами.
– Ну, Диниван, – наконец заговорил Ранессин, – рассказ принцессы делает вчерашние новости еще более зловещими.
– О каких новостях вы говорите, ваше святейшество? – спросил Диниван. – У нас не было возможности поговорить после моего возвращения.
Ликтор сделал глоток вина.
– Элиас послал Прайрата для встречи со мной, – ответил Ранессин. – Завтра его корабли прибудут из Хейхолта. Его миссия очень важна для Верховного короля.
– Прайрат будет здесь? – с тревогой спросила Мириамель. – А мой отец знает, что я здесь?
– Нет, нет, не бойтесь, – успокаивающе ответил Ликтор и снова похлопал ее по руке. – Он будет говорить с Матерью Церковью.
– Он дьявол, – резко сказала Мириамель. – Не верьте ему.
Ранессин рассудительно кивнул.
– Я не забуду о вашем предупреждении, принцесса Мириамель, но иногда мой долг состоит в том, чтобы беседовать с дьяволами.
Он опустил взгляд и посмотрел на свои руки, словно рассчитывал обнаружить там решение всех проблем. Когда Диниван повел Мириамель к двери, Ликтор вежливо попрощался с ней, но его голос вновь был полон грусти.

Глава 10. Зеркало

Саймон обнаружил, что глупый гнев не хочет уходить. Они со Слудигом следовали за троллями на баранах вниз по склону, постепенно удаляясь от голых груд камней, оставшихся у них за спиной, и он чувствовал, что его мысли путаются от возмущения, и в результате он способен думать только о чем-то одном, причем не более нескольких мгновений.
Он шел быстро, хотя тело у него все еще болело и было покрыто синяками, внутри кипел гнев, а в голове метались мрачные мысли. Эйстан мертв. Еще один друг погиб. И он ничего не в силах сделать, не мог изменить реальность и даже оплакать Эйстана. И это более всего выводило его из себя: он был бессилен. Совершенно и бесповоротно. 
Бледный Слудиг с запавшими глазами явно не испытывал желания разговаривать. Два обитателя равнин шли рядом по широким плоским пластам гранита, периодически преодолевая снежные сугробы, которые копыта баранов превратили в белую пену.
Казалось, подножие гор растет, чтобы их встретить. После каждого поворота тропы перед глазами у путешественников возникали новые склоны, усыпанные снегом, и всякий раз появлялось ощущение, будто они становятся больше. Сиккихок, в свою очередь, растягивался и уходил в небеса по мере того, как они спускались, неизменно становясь все выше, словно гора закончила все дела со смертными и теперь возвращалась в высокую и более привычную компанию неба и облаков.
«Я тебя не забуду, – предупредил Саймон Сиккихок, оборачиваясь на огромный каменный кинжал. Он отчаянно боролся с желанием прокричать эти слова вслух. Если прищуриться, он мог бы разглядеть каменные могильные пирамиды. – Я не забуду, что мой друг похоронен на твоих склонах. Я никогда этого не забуду».
День прошел быстро. По мере того как гора становилась больше, они начинали идти быстрее, плоские промежутки между подъемами и спусками увеличивались. Саймон начал замечать следы горной жизни, которые отсутствовали выше: семьи белых и коричневых кроликов, поедавших траву в промежутках между сугробами, соек и белок, о чем-то споривших на невысоких, гнущихся под порывами ветра деревьях. Эти свидетельства жизни на голых и безжалостных скалах должны были улучшить его настроение; вместо этого его бесцельный гнев лишь усиливался. Какое право на существование имели эти мелкие незначительные животные, когда умирают люди? Почему они так стараются: ведь ястреб, змея или стрела охотника могут в любой момент погасить слабый огонек их жизней. Мысль о бессмысленном существовании в тени смерти наполняла Саймона странно возбуждающим отвращением.
Когда наступил вечер, отряд выбрал пологий участок склона, заросший кустарником, где они и разбили лагерь, – махина Сиккихока по большей части защищала их от порывов холодного, несущего снег ветра. Саймон сбросил на землю заплечный мешок и принялся собирать хворост для костра, но остановился, чтобы проследить, как солнце соскальзывает за горы на западе – одна из которых, он знал, была Урмшеймом, скалой драконов. Горизонт заливал свет, богатый разными цветами, как розы, растущие в садах Хейхолта.
Ан’наи, ситхи, родственника Джирики, погибшего, чтобы защитить своих спутников, похоронили на Урмшейме; солдат Гриммрик, жилистый спокойный мужчина, нашел свой последний приют рядом с ним. Саймон помнил, как Гриммрик насвистывал, когда они ехали на север из Наглимунда, – то были странные звуки, одновременно раздражающие и успокаивающие. Теперь он навеки смолк. Они с Ан’наи больше никогда не увидят такого заката, который сейчас наблюдал Саймон, заката сколь прекрасного, столь и бессмысленного.
Где они теперь? В раю? Но как ситхи мог там оказаться, если они не верят в рай, – и куда, по их верованиям, они отправлялись после смерти? «Наверное, их следует считать язычниками, – подумал Саймон, – значит, они другие – однако Ан’наи был верным и отважным. Разве мог он не попасть в рай? Неужели рай настолько дурацкое место?»
Гнев, отступивший на некоторое время, вернулся. Саймон со всей силы швырнул одну из найденных веток, и она полетела вниз по склону, пока не исчезла в кустарнике.
– Пойдем, Саймон, – позвал его Слудиг, оказавшийся позади от него. – Нам потребуется твой хворост для костра. Разве ты не проголодался?
Саймон даже головы не повернул в его сторону, продолжая смотреть на краснеющее небо и скрипеть зубами от разочарования. Он почувствовал, как рука легла на его плечо, и сердито ее стряхнул.
– Пожалуйста, пойдем, – мягко сказал риммер. – Скоро будет готов ужин.
– А где Эйстан? – сквозь стиснутые зубы спросил Саймон.
– Что ты хочешь сказать? – Слудиг склонил голову набок. – Ты прекрасно знаешь, где мы его оставили.
– Нет, я хотел спросить, где настоящий  Эйстан?
– О, – Слудиг улыбнулся в ставшую очень густой бороду. – Его душа в раю, вместе с Усирисом и Господом.
– Нет.  – Саймон повернулся, чтобы снова посмотреть на небо, где уже начали проступать мертвенно-синие оттенки ночи.
– Что? Почему ты так говоришь? – удивился Слудиг.
– Нет, он не в раю, – заявил Саймон. – Рая нет. Как он может существовать, если все представляют его по-разному?
– Ты ведешь себя глупо. – Некоторое время Слудиг его разглядывал, пытаясь осознать мысли Саймона. – Может быть, каждый отправляется в собственный рай, – продолжал солдат и снова положил руку Саймону на плечо. – Господь знает то, что Он знает. Пойдем, посидим у костра.
– Почему Господь позволяет людям умирать без всякой на то причины? – потребовал ответа Саймон, обнимая себя руками, словно пытался удержать что-то внутри. – Если Бог так поступает, значит, Он жесток. А если не жесток, ну… тогда, Он просто ничего не может сделать. Точно старик, который сидит у окна, но у него нет сил, чтобы выйти на улицу. Он стар и глуп.
– Не говори так о Боге Отце, – сказал Слудиг, в голосе которого появился холод. – Неблагодарный мальчишка не может насмехаться над Богом. Он дал тебе дар жизни…
– Это ложь! – закричал Саймон, и глаза солдата раскрылись от удивления. Взгляды троллей, сидевших у костра, устремились к ним, как только они услышали его громкий голос. – Ложь, ложь! Какие  дары? Ползать, как жук, пытаться отыскать пропитание и место для ночлега, – а потом без всякого предупреждения что-то тебя раздавит? Что за дар такой?! Совершать правильные поступки… бороться со злом – как сказано в «Книге Эйдона» – но, если ты так поступаешь, тебя ждет смерть! Как Эйстана! И Моргенеса! Плохие люди продолжают жить и богатеть, и смеяться над хорошими! Все это глупое вранье!
– Ты говоришь ужасные вещи, Саймон! – сказал Слудиг, который также заговорил громче. – Ты охвачен безумием и горем…
– Все ложь – и ты идиот, если так не думаешь! – закричал Саймон, бросая хворост к ногам Слудига.
Он повернулся и побежал вниз по горной тропе, чувствуя, как нарастает боль у него внутри, такая сильная, что он с трудом мог дышать. Он мчался по извилистой тропе, пока лагерь не исчез из вида. Саймон слышал за спиной лай Кантаки, слабый и ритмичный, словно кто-то хлопал в ладоши в соседней комнате.
Наконец он опустился на камень возле тропы и принялся тереть ладони об изношенную ткань штанов. Камень зарос мхом, ставшим коричневым от холода и ветра, однако оставался полным жизни. Саймон смотрел на него и думал о том, почему не приходят слезы, – он даже не знал, хочет ли этого.
Вскоре он услышал щелканье, поднял голову и увидел Кантаку, которая спускалась к нему по горной тропе. Нос волчицы оставался у самой земли, она искала его след. Наконец она подбежала к нему и вопросительно посмотрела, склонив голову набок. Саймон провел пальцами по густому меху у нее на боку, когда она проходила мимо. Кантака продолжила спуск вниз, и вскоре ее серая тень скрылась из вида.
– Друг Саймон. – Из-за поворота тропы появился Бинабик. – Кантака отправилась на охоту, – продолжал тролль, глядя ей вслед. – Для волка трудно целый день идти там, где я прошу. Она достойный спутник и приносит серьезную жертву ради меня.
Саймон ничего не ответил, тролль подошел к нему и присел рядом на корточки, опираясь на посох.
– Ты очень огорченный, – сказал Бинабик.
Саймон сделал глубокий вдох, а потом медленно выдохнул.
– Все ложь, – ответил он.
Бинабик приподнял бровь.
– Что значит «все»? И что превращает «все» в ложь?
– Я не думаю, что нам по силам сделать что-нибудь полезное, – ответил Саймон. – Хоть что-то улучшить. Мы все умрем.
– Да, когда-нибудь, – спокойно сказал Бинабик.
– Мы погибнем, сражаясь с Королем Бурь. И ложь утверждать, что все будет иначе. Господь не собирается нас спасать или хотя бы помогать. – Саймон взял с земли небольшой камень, швырнул его вниз, вдоль тропы, и он с грохотом скрылся в темноте. – Бинабик, мне даже не под силу поднять Шип. Какая нам польза от меча, если мы не можем им воспользоваться? Как меч – или даже три Великих меча, или как там они называются, – помогут убить такого врага, как он? Убить того, кто уже и так мертв?
– Это вопросы, требующие ответа, – сказал тролль. – Я не знаю. И с чего ты взял, что меч нужен для убийства? А даже если и так, почему решил, что убийцей должен стать кто-то из нас?
Саймон выбрал еще один камень и швырнул его вниз.
– Я и сам ничего не знаю, – сказал он. – Я всего лишь кухонный мальчишка, Бинабик. – Ему вдруг стало ужасно себя жалко. – Я просто хочу вернуться домой. – У него перехватило горло.
Тролль встал и отряхнул штаны.
– Ты не мальчишка, Саймон. Теперь ты мужчина во всех смыслах. Да, все еще молодой, но мужчина – или очень близок к тому.
Саймон покачал головой.
– Но это все равно не имеет значения. Я решил… я даже не знаю. Я думал, что все будет, как в легендах. Что мы найдем меч, и он окажется могущественным оружием, которым мы уничтожим наших врагов, и все исправится. Я даже не предполагал, что люди будут продолжать умирать! Какой же это Бог, если он позволяет умирать хорошим людям, что бы они ни делали?
– Еще один вопрос, ответить на который мне не по силам. – Бинабик улыбнулся, но осторожно – он не забывал о боли Саймона. – И я не могу тебе рассказать, во что правильно верить. Истины, ставшие нашими легендами о Богах, остались в далеком прошлом. Даже ситхи, живущие тысячелетиями, не знают, кто положил начало миру, или что – во всяком случае, ничего определенного, я так думаю. Но я  могу сказать тебе кое-что очень важное…
Тролль наклонился вперед, коснулся руки Саймона и подождал, когда его юный друг поднимет на него глаза от поросшего мхом камня.
– Боги на небесах или те, что находятся в камнях, далеки от нас, и мы можем лишь гадать о том, что они хотят. – Он сжал предплечье Саймона. – Но ты и я – мы живем в то время, когда бог снова ходит по земле. И не тот, который думает о добре. Люди сражаются и умирают, строят стены и дробят камень, но Инелуки умер и вернулся: и никто до сих пор не смог этого сделать, даже ваш Усирис Эйдон. Прости меня, я не собирался богохульствовать, но разве то, что проделал Инелуки, по силам кому-то, кроме Бога? – Бинабик слегка встряхнул Саймона и заглянул ему в глаза. – Инелуки завистлив и ужасен, и мир, который он создаст, будет отвратительным местом. Перед нами стоит очень страшная и трудная задача, Саймон, – возможно, у нас мало шансов на успех, – но это не тот случай, когда можно просто сбежать.
Саймон оторвал взгляд от Бинабика.
– Именно это я и сказал, – ответил Саймон. – Как можно сражаться с богом? Он раздавит нас, как муравьев. – Еще один камень улетел в темноту.
– Может быть. Но, если мы не будем пытаться, тогда нас наверняка  раздавят, как тех самых муравьев, поэтому мы не должны сдаваться. Всегда остается что-то еще, даже после наступления самых плохих времен. Мы можем умереть, но смерть одних иногда означает жизнь для других. Не слишком серьезная надежда, но в любом случае настоящая.
Тролль отошел на несколько шагов и уселся на соседний камень. Небо быстро темнело.
– Кроме того, – мрачно сказал Бинабик, – молитвы богам могут оказаться глупостью – или нет, – но одно очевидно: в проклятиях в адрес богов нет ни капли мудрости.
Саймон ничего не ответил. Некоторое время оба молчали. Наконец Бинабик разломил пополам свой посох, и на свет появилось лезвие ножа, а также флейта. Он начал с нескольких пробных нот, а потом заиграл медленную печальную мелодию. Неблагозвучная музыка эхом разносилась в темноте, и Саймону казалось, будто он слышит голос своего одиночества. Он содрогнулся, чувствуя, как ветер пробирается под потрепанный плащ. И тут же ощутил, как огнем горит шрам, оставшийся после схватки с драконом.
– Ты все еще мой друг, Бинабик? – наконец спросил он.
Тролль опустил флейту.
– До самой смерти – и после нее, Саймон-друг. – И он снова начал играть.
Когда песня флейты закончилась, Бинабик свистом подозвал Кантаку и зашагал обратно в сторону лагеря. Саймон последовал за ним.

* * *

Огонь в костре уже почти догорел, а мех с вином совершал последний из многих кругов, когда Саймон наконец набрался смелости подойти к Слудигу. Риммер на точильном камне острил наконечник копья кануков и не отрывался от своего занятия некоторое время, не обращая внимания на стоявшего рядом Саймона. Наконец, он поднял голову.
– Что? – хрипло спросил он.
– Я сожалею, Слудиг, – сказал Саймон. – Мне не следовало произносить этих слов. А ты проявил доброту ко мне.
Некоторое время риммер смотрел на него, и в его глазах Саймон увидел холодок. Затем выражение его лица смягчилось.
– Ты можешь думать все, что пожелаешь, Саймон, но не богохульствуй о Едином Боге рядом со мной.
– Я сожалею. Я всего лишь кухонный мальчишка, – пробормотал Саймон.
– Кухонный мальчишка! – Слудиг резко рассмеялся и пристально посмотрел Саймону в глаза, а потом снова рассмеялся, и теперь это получилось у него более естественно. – Ты ведь и вправду так думаешь! Кухонный мальчишка! Кухонный мальчишка, который расправляется с драконами и убивает гигантов. Взгляни-ка на себя! Ты стал выше меня, а Слудиг никогда не отличался маленьким ростом!
Саймон с удивлением посмотрел на риммера. Конечно, Слудиг сказал правду: Саймон был на пол-ладони выше риммера.
– Но ты сильный, – запротестовал Саймон. – Ты взрослый мужчина.
– А ты очень быстро им становишься. И ты сильнее, чем тебе кажется, Саймон, ты больше не мальчик. И не можешь вести себя, словно ты все еще ребенок. – Риммер оценивающе посмотрел на Саймона. – На самом деле очень опасно не тренировать тебя. Тебе повезло. Ты пережил несколько тяжелых схваток, но удача переменчива. Тебе нужно учиться владеть мечом и копьем; и я этим займусь. Эйстан бы так хотел, и нам будет чем заняться во время долгого путешествия к твоей Скале Прощания.
– Значит, ты меня простил? – спросил Саймон, смущенный словами о том, что он уже стал взрослым.
– Если я должен. – Риммер снова сел. – А теперь иди и ложись спать. Завтра нам предстоит проделать долгий путь, а потом тренировка – после того, как мы разобьем лагерь.
Саймону не понравилось, что его отправили спать, но он не хотел спорить. Ему и без того было непросто подойти к костру и поесть вместе с остальными. Он знал, что они наблюдают за ним, – вдруг он снова не справится со своим гневом.
Он улегся на постель, которую соорудил из упругих ветвей и листьев, и плотно завернулся в плащ. Саймон предпочел бы спать в пещере или вообще оказаться подальше от гор, где не будет таких сильных ветров.
Яркие холодные звезды, казалось, дрожали у него над головой. Саймон посмотрел на них с невероятно огромного расстояния, позволив мыслям беспорядочно гоняться друг за другом, а потом уснул.

* * *

Саймон проснулся от того, что тролли пели своим баранам. Он смутно помнил маленькую серую кошку, и еще ему казалось, что он попал в чью-то ловушку, но сон быстро исчезал. Саймон открыл глаза, увидел слабый утренний свет и снова их закрыл. Он не хотел вставать и видеть следующий день.
Пение, которое сопровождало звяканье упряжи, продолжалось. С тех пор как они покинули Минтахок, он уже столько раз видел этот ритуал, что мог его представить так же четко, как если бы наблюдал за ним с открытыми глазами. Тролли подтягивали подпруги, наполняли седельные сумки, а их гортанные голоса не смолкали. Время от времени они делали маленькую паузу, гладили своих скакунов, чистили густой мех, наклонялись к животному, а овцы моргали своими узкими глазами. Скоро настанет время для соленого чая, сушеного мяса и тихого веселого разговора.
Вот только сегодня не будет смеха, на третье утро после битвы с гигантами. Народ Бинабика всегда славился веселым нравом, но малая толика холода, поселившаяся в сердце Саймона, теперь коснулась и троллей. Народ, который смеялся над стужей и головокружительными пропастями на каждом повороте тропы, что-то утратил, когда на них упала загадочная тень, – впрочем, тут и сам Саймон мало что понимал.
Он сказал Бинабику правду: когда они нашли великий меч Шип, он подумал, что теперь все будет хорошо. Могущество и необычность клинка были такими осязаемыми, что он не мог не повлиять на соотношение сил в борьбе с королем Элиасом и его темным союзником. Возможно, меча самого по себе недостаточно. Возможно, в стихотворении все написано правильно, и ничего не произойдет до тех пор, пока все три меча не соберутся вместе.
Саймон застонал. Возможно, все еще хуже, и странный стих из книги Ниссеса лишен смысла. Разве люди не утверждали, что он безумец? Даже Моргенес не знал, что значит это стихотворение.

Когда иней вырастет на колоколе Клавеса 
И Тени пойдут по дорогам, 
Когда вода почернеет в Колодце, 
Три меча должны сойтись вместе, 
Когда буккен из земли выползет наружу 
И гюне с горных высот сойдут в долины, 
Когда Кошмар наполнит мирный Сон, 
Три меча должны сойтись вместе, 
Чтобы изменить поступь Судьбы, 
Очистить мглистые туманы Времени. 
Если Рано окажет сопротивление слишком Поздно, 
Три меча должны сойтись вместе… 

Ну, буккены выползли из-под земли, но Саймону совсем не хотелось вспоминать отвратительно верещавших копателей. С той ночи, когда они напали на лагерь Изгримнура возле монастыря Святого Ходерунда, Саймон уже не мог относиться к земле у себя под ногами как прежде. И, пожалуй, это единственное преимущество путешествия по безжалостным камням Сиккихока.
А что до упоминания в стихе гигантов, после смерти Эйстана, которая слишком ярко стояла у него перед глазами, оно казалось жестокой шуткой. Чудовищам даже не пришлось спускаться с вершины горы, Саймон и его друзья оказались настолько глупы, чем сами забрались в их владения. И все же гюне покинули  высокие горы, что Саймон знал ничуть не хуже, чем все остальные. Они с Мириамель – мысль о ней вызвала у него внезапную тоску – видели гиганта в лесу Альдхорт, до которого добрались из Эрчестера всего за неделю.
Остальное не имело для него особого смысла, но ничто не казалось невозможным: Саймон не знал, кто такой Клавес и где может находиться его колокол, но складывалось впечатление, что скоро мороз захватит все вокруг. И все же на что способны три меча?
«Я держал Шип в руках, – подумал Саймон и на миг снова почувствовал могущество меча. – И в тот момент я был величайшим рыцарем… разве не так?»
Но в Шипе ли дело или в том, что он встал и отбросил страх? Если бы он поступил так же с менее могущественным мечом в руках, считался бы его поступок менее отважным? Конечно, в таком случае он бы погиб… в точности как Эйстан, как Ан’наи, Моргенес, Гриммрик… но имело ли это значение? Разве великие герои не умирают? Разве Камарис, истинный владелец Шипа, не нашел свой конец в разгневанном море?..
Мысли Саймона разбегались в разные стороны, и он почувствовал, что соскальзывает в сон, он уже почти заснул, хотя знал, что совсем скоро Бинабик или Слудиг его разбудят. Вчера оба сказали, что он стал мужчиной, ну, или почти стал. И сейчас он не хотел, чтобы его разбудили последним, как ребенка, которому позволили спать, пока взрослые ведут беседу.
Саймон открыл глаза, впуская свет, и снова застонал. Высвободившись из-под плаща, он счистил с одежды сучки и сосновые иголки, встряхнул плащ и быстро снова в него завернулся. Внезапно он понял, что не хочет даже на время расставаться со своими жалкими пожитками, поднял заплечный мешок, служивший ему подушкой, и закинул его за спину.
Утро выдалось морозным, и в воздухе кружились крупные хлопья снега. Осторожно разминая мышцы, Саймон медленно направился к костру, где Бинабик разговаривал с Сискви. Они сидели рядом, держась за руки, перед низким прозрачным пламенем. Рядом с ними стоял Шип, прислоненный к древесному пню, и его черное лезвие отражало утренний свет. Со спины два тролля были похожи на детей, которые серьезно обсуждают какую-то новую игру или дыру, которую они могли бы исследовать, и Саймону вдруг захотелось их защитить. Через мгновение, когда он понял, что они, скорее всего, обсуждают, как сохранить жизнь своему народу, пока зима не ослабила свои тиски, или как они будут сражаться с гигантами, если те их найдут, иллюзия исчезла. Они совсем не дети, и, если бы не их отвага, он бы уже был мертв.
Бинабик повернул голову, перехватил его взгляд и приветственно улыбнулся, продолжая слушать быструю речь Сискви. Саймон крякнул и наклонился, чтобы взять кусок сыра и краюху хлеба, на которые указал Бинабик – они лежали рядом на камне, – забрал еду, отошел в сторону и сел.
Солнце все еще скрывалось за Сиккихоком, оставаясь невидимым. Тень горы накрывала лагерь, но ее вершина уже сияла в лучах встававшего солнца, и Белые Пустоши раскинулись внизу в сером предутреннем сумраке. Саймон откусил кусочек черствого хлеба и принялся жевать, глядя через Пустоши в сторону далекой кромки леса у горизонта, подобной темным сливкам в ведре с молоком.
Кантака, лежавшая рядом с Бинабиком, встала, потянулась и бесшумно подошла к Саймону. Ее морда была в капельках крови животного, которое имело несчастье стать завтраком волчицы, но они быстро исчезали под ее длинным розовым языком. Она подошла к Саймону, навострив уши, словно выполняла какую-то важную миссию, но лишь позволила Саймону почесать себя, а потом свернулась в клубок рядом с ним, подставляя ему то одно место, то другое. Кантака была такой большой, что Саймон едва не упал с камня, когда она задела его боком.
Он закончил завтрак и вытащил из сумки бутылку с водой. Вместе с ней на свет появился шарф, который подарила ему Мириамель, когда они прощались перед тем, как Саймон отправился на Гору дракона. Джирики снял шарф, когда лечил его после ранений, но тщательно уложил среди немногих вещей Саймона. Теперь шарф лежал у него на руках, точно полоска неба, и Саймон почувствовал, что у него на глазах появились слезы. Где в огромном мире сейчас Мириамель? Джелой в те недолгие часы, что она провела с их отрядом, сказала, что не знает. Где в Светлом Арде сейчас путешествует принцесса? Вспоминает ли о Саймоне? И, если да, что о нем думает?
«Наверное, так: зачем я отдала мой чудесный шарф грязному кухонному мальчишке?»
Саймон насладился коротким мгновением жалости к себе. Ну, теперь он больше не простой поваренок. Как сказал Слудиг, он кухонный мальчишка, который сражался с драконом и убивал гигантов. Однако сейчас он предпочел бы быть обычным поваренком в уютной теплой кухне Хейхолта – и никем больше.
Саймон завязал на шее шарф узлом под воротником изорванной рубашки, сделал глоток воды и принялся рыться в сумке, но никак не мог найти то, что искал. Потом он вспомнил, что положил этот предмет в карман плаща, и на миг его охватила паника. Когда он станет более аккуратным? Он ведь мог потерять свое сокровище множество раз. Но, нащупав знакомые очертания сквозь ткань, он успокоился и вытащил на утренний свет зеркало Джирики.
Оно оказалось холодным как лед. Саймон протер зеркало рукавом и взглянул на свое отражение. Его борода стала гуще с того момента, когда он прошлый раз себя видел. Рыжая щетина, почти коричневая в тусклом свете, уже начала скрывать линию подбородка – однако над ней торчал все тот же нос, и на него смотрели те же голубые глаза. Он становился мужчиной, но не слишком отличался от прежнего Саймона, и эта мысль показалась ему немного печальной.
Однако борода прятала часть прыщей, что его немного обрадовало. Если не считать пары прыщей на лбу, он выглядел так, как должен выглядеть молодой мужчина. Саймон слегка повернул зеркало и посмотрел на белую прядь, появившуюся в рыжих волосах, – туда попала кровь дракона. Выглядит ли он старше благодаря этой пряди? Или более мужественным? Трудно сказать. Вьющиеся волосы спадали до самых плеч, и он решил попросить Слудига или кого-нибудь еще обрезать их покороче, как поступают многие королевские рыцари. Впрочем, стоит ли беспокоиться? Скорее всего, они погибнут от рук гигантов еще до того, как слишком длинные волосы начнут ему мешать.
Он опустил зеркальце на колени и стал смотреть в него, словно в небольшую лужицу, и рамка начала постепенно нагреваться под его пальцами. Что ему сказал Джирики? Зеркало останется всего лишь зеркалом до тех пор, пока Саймон не будет по-настоящему нуждаться в помощи Джирики? Да, именно так. Джирики говорил, что Саймон сможет связаться с ним… через зеркало? В зеркале? Через  зеркало? Тут было много непонятного, но на мгновение Саймону ужасно захотелось обратиться к Джирики. Мысль пришла к нему незваной, но ему никак не удавалось от нее избавиться. Он свяжется с Джирики и попросит помощи. Король Бурь – это враг, с которым смертные не справятся сами.
«Но Короля Бурь здесь нет, – подумал Саймон, – а Джирики известно наше положение. Что я ему скажу? Что он должен бегом вернуться в горы, потому что кухонному мальчишке стало страшно и он хочет вернуться домой?»
Саймон вдруг вспомнил, как зеркало показало ему Мириамель. Принцесса находилась на корабле и смотрела на серое, затянутое тучами небо…
Он продолжал смотреть на собственное лицо в перевернутом зеркале, ему вдруг показалось, что он снова видит туманное небо, обрывки туч, плывущих по поверхности зеркала и заслоняющих его отражение. Казалось, туман уходит куда-то в сторону, и Саймон больше не мог отделить себя от отражения в зеркале. Шум лагеря начал стихать, потом и вовсе исчез, а туман превратился в плотный серый занавес, который его окружал, отсекая свет…
Серый туман постепенно рассеялся, словно пар из-под крышки котелка, и он увидел в зеркале чужое лицо. Прищуренные глаза женщины – красивой, старой и юной одновременно. Ее черты менялись, словно она смотрела на него сквозь текущую воду. Волосы, совершенно белые, были собраны под венком цветов, похожих на драгоценные камни; взгляд горел, точно расплавленное золото, глаза блестели и отражали свет, как у кошки.
Каким-то образом Саймон понял, что она очень старая, но лишь немногое говорило о ее возрасте – тонкая линия челюсти и рта, хрупкость черт, словно кожа была слишком туго натянута на костях. В глазах сияло древнее знание и память. Высокие скулы и гладкий лоб делали ее похожей на статую…
Статую?..  Мысли Саймона смешались, но он знал, что видел статую, похожую на эту женщину… видел ее лицо… видел его в… в…
«Пожалуйста, ответь мне, – сказала незнакомка. – Я прихожу к тебе во второй раз. Не пытайся игнорировать меня снова! Пожалуйста, забудь наши древние обиды, какими бы они ни были оправданными. Слишком долго злая воля стояла между нашим домом и Руяном Ве. Теперь у нас общий враг. Мне нужна твоя помощь!»
Ее голос едва слышно звучал у него в голове, словно эхо в очень длинном коридоре, тем не менее от нее исходила могучая сила – как от валады Джелой, но в некотором смысле более глубокая и гладкая, и в ней отсутствовала поддержка, которая отчетливо исходила от женщины-ведьмы. Эта женщина отличалась от Джелой так же сильно, как сам Саймон отличался от лесной женщины.
«У меня более нет той силы, какой я обладала прежде, – взмолилась женщина. – И то немногое, что у меня есть, потребуется для борьбы с Тенью на Севере – и ты должен о ней знать. Тинукеда’я! Дети Сада, пожалуйста, отзовитесь!» – на этой жалобной ноте голос женщины начал увядать.
Наступили долгие мгновения молчания, но, если ответ и прозвучал, Саймон его не услышал. Внезапно золотые глаза посмотрели на него, словно увидели в первый раз. В музыкальном голосе появилась нотка подозрения и тревоги.
«Кто ты? Смертное дитя?»
Охваченный тревогой Саймон застыл и ничего не ответил. Лицо в зеркале продолжало смотреть на него, потом он почувствовал, как что-то потянулось к нему через туман, рассеянная, но могущественная сила, подобная лучам солнца, спрятанного за тучами.
«Скажи мне, кто ты?»
Саймон попытался ответить, и вовсе не потому, что у него возникло такое желание, – просто он не мог не попытаться, когда столь убедительные слова эхом звучали в его сознании. Однако что-то ему мешало.
«Ты путешествуешь в местах, что не предназначены для тебя, – сказал голос. – Тебе здесь не место. Кто ты?»
Саймон пожал плечами, но обнаружил, что нечто мешает ему ответить столь же надежно, как пальцы, сжимающие горло. Лицо перед ним стало расплываться и испускать мертвенно-бледный свет, искажая облик красивой старой женщины. Волна холода накатила на Саймона, казалось, его внутренности превратились в черный лед.
Послышался новый голос, резкий и вызывавший дрожь.
«Кто он? Смутьян, который во все вмешивается, Амерасу».
Первое лицо исчезло окончательно, а из серых глубин зеркала начало подниматься серебряное сияние, затем появилось лицо, сплошной сияющий металл, лишенное выражения и неподвижное. Он уже видел его на Дороге Снов и сейчас ощутил все тот же мерзкий ужас. Он знал имя Утук’ку, королевы норнов, и не мог отвести взгляд в сторону. Его держали смертельной хваткой. Глаза Утук’ку оставались невидимыми в черных глубинах маски, но он чувствовал их взгляд на своем лице, как ледяное дыхание.
«Дитя человеческое вмешивается не в свои дела. – Каждое слово было резким и холодным, как сосулька. – Как и ты, внучка. Таких, как вы, не ждет ничего хорошего, когда придет Король Бурь».
Существо в серебряной маске рассмеялось, и Саймон почувствовал, как ледяные молоты начали бить по его сердцу. Ядовитый холод неумолимо поднимался вверх, от пальцев к рукам и плечам. Скоро он доберется до его лица, точно смертельный поцелуй серебристых, сверкающих, точно наст, губ…
Саймон уронил зеркальце, а потом и сам стал падать на землю. Казалось, она находилась в лиге от него, и падение будет бесконечным. Кто-то кричал. Он  кричал.
Слудиг помог Саймону подняться на ноги, и теперь он стоял, раскачиваясь и тяжело дыша. Он чувствовал себя неуверенно, но отказался от помощи Слудига. Тролли собрались вокруг и о чем-то тихо переговаривались, они были явно смущены.
– Что случилось, Саймон? – спросил Бинабик, пробиваясь к нему. – Ты ранен? – Сискви, продолжавшая держать Бинабика за руку, смотрела на странного чужеземца, словно рассчитывала прочитать болезнь в его глазах.
– Я видел несколько лиц в зеркале Джирики, – ответил Саймон, которого безудержно трясло. Сискви протянула ему плащ, и Саймон с благодарностью взял его из ее рук. – Одно из них принадлежало королеве норнов. И она также меня видела, так мне кажется.
Бинабик заговорил с остальными троллями, энергично жестикулируя руками. Они повернулись и ушли обратно к костру. Крепкий Сненнек погрозил копьем небу, словно дразнил врага.
Бинабик пристально посмотрел на Саймона.
– Расскажи мне все, – попросил тролль.
И Саймон рассказал ему обо всем, что произошло, начиная с того момента, как он взял в руки зеркало. Когда он описывал первое лицо, Бинабик сосредоточенно нахмурился, но, когда Саймон закончил свой рассказ, тролль лишь покачал головой.
– Королеву норнов мы все прекрасно знаем, – поворчал Бинабик. – Именно ее лучники стреляли в меня в Да’ай Чикизе, и я не забыл об этом подарке. Но относительно второй женщины у меня большие сомнения. Ты утверждаешь, что Утук’ку назвала ее своей внучкой?
– Да, мне так кажется. И королева норнов назвала ее как-то еще. Имя, но я не могу вспомнить. – После того как Саймон начал рассказывать, то, что он видел, перестало казаться ему столь очевидным, как прежде.
– В таком случае, это кто-то из правящих домов, ситхи или норнов. Если бы Джирики был сейчас с нами, он бы моментально понял, кто это и что ее слова означают. Ты также утверждаешь, что она о чем-то кого-то просила?
– Да, мне так показалось. Но, Бинабик, Джирики сказал мне, что теперь оно стало обычным зеркалом! Что его магия исчерпана, и только в том случае, если я захочу с ним связаться… но я не пытался! Не пытался!
– Успокойся, Саймон, сейчас это необходимо. Я не сомневаюсь в твоих словах. Вероятно, Джирики сам неправильно понял природу могущества зеркала – или, что вполне возможно, многие вещи изменились с тех пор, как мы с ним расстались. В любом случае, я советую тебе оставить зеркало или хотя бы не использовать его больше. Но это всего лишь совет. Зеркало подарили тебе – и ты сам должен решать, как с ним поступить. Только, пожалуйста, помни, оно может навлечь опасность на всех.
Саймон посмотрел на зеркало, которое лежало лицом вниз на камнях. Он взял его, стер пыль, не заглядывая, а потом спрятал в карман плаща.
– Я не оставлю его, – заявил Саймон. – Это подарок. Кроме того, когда-нибудь нам понадобится помощь Джирики. – Он погладил его и почувствовал, что рамка была еще теплой. – Но до тех пор я не стану им пользоваться.
Бинабик пожал плечами.
– Это твое решение, – сказал он. – А теперь вернемся к огню, тебе нужно согреться. Завтра с рассветом мы выезжаем.

* * *

Они рано встали и вскоре после полудня добрались до озера Голубой грязи, оно раскинулось у подножия Сиккихока и казалось темно-синим зеркалом, плоским, как то, что лежало в кармане Саймона. Озеро питали два водопада, стекавшие с покрытых льдом вершин. Шум падающей воды был низким и звучным, точно дыхание богов.
Когда отряд пересек последний перевал над озером, и спокойный рокот воды усилился, тролли повели баранов на поводу. Ветер стих. Дыхание баранов и троллей облачками поднималось вверх. Саймон видел страх на лицах всех троллей.
– Что не так? – нервно спросил он, ожидая в любое мгновение услышать рев гигантов.
– Я думаю, они надеются, что Бинабик ошибся, – сказал Слудиг. – И они найдут здесь спрятавшуюся весну.
Саймон не заметил ничего необычного. Окружавшие их горы покрывал снег, на многочисленных деревьях листьев еще не было. На вечнозеленых деревьях тоже лежал снег, и они казались копьями, укутанными в вату.
Многие тролли подносили тыльную сторону ладони к груди, как если бы то, что они увидели, говорило более красноречиво, чем любые слова, произнесенные Бинабиком или его наставником Укекуком. Они пришпорили своих скакунов и двинулись дальше по узкой тропе, и Саймон со Слудигом последовали по следам копыт в речную долину. Порыв ветра принес новое облако снега с Сиккихока.
Они остановились в огромной пещере на северо-западном берегу озера. Пещеру окружали утоптанные тропинки, массивные каменные жаровни, полные замерзшего пепла, указывали на поколения троллей, разбивавших здесь свой лагерь. Очень скоро веселое пламя костра – самое большое с тех пор, как они покинули Минтахок, ярко пылало на берегу озера, а когда наступила ночь, и на небе начали зажигаться звезды, пламя начало отбрасывать гигантские тени на каменистые склоны гор.
Саймон сидел рядом с костром и натирал маслом сапоги, когда к нему подошел Бинабик. По просьбе тролля Саймон натянул сапоги, взял горящую ветку из костра и последовал за ним в темноту. Они прошли вдоль подножия горы около фарлонга, потом по берегу озера, пока не оказались возле другой пещеры, высокий вход в которую почти полностью скрывали ели. Изнутри доносился странный свистящий звук. Саймон с беспокойством нахмурил брови, но Бинабик только улыбнулся и жестом предложил ему следовать за собой, отодвинув посохом низкую ветку, чтобы высокий Саймон мог войти, не касаясь факелом деревьев.
В пещере сильно пахло животными, но запах был знакомым. Саймон поднял факел повыше, чтобы свет добрался до дальней части пещеры, – на них смотрели шесть лошадей, которые нервно заржали. Пол пещеры устилала сухая трава.
– Как все хорошо получилось, – сказал Бинабик, входя в пещеру вслед за Саймоном. – Я опасался, что лошади могли сбежать или что им не хватит пищи.
– Это наши лошади? – спросил Саймон, осторожно подходя к ним. Ближайшая кобыла фыркнула и отступила на шаг, а Саймон протянул к ней руку, чтобы она ее понюхала. – Да, похоже, это они.
– Конечно. – Бинабик рассмеялся. – Мы, кануки, никогда не убиваем лошадей. Мой народ поместил их сюда, где они находились в безопасности, когда всех нас отвели наверх. Кроме того, мы используем это место для наших баранов, когда им приходит время рожать или погода становится слишком холодной. Теперь, друг Саймон, тебе больше не придется ходить пешком.
Погладив ближайшую лошадь, которая, пусть и неохотно, стерпела ласку, но не стала отодвигаться в сторону, Саймон почти сразу заметил серо-черную кобылу, на которой приехал сюда из Наглимунда. Он направился к ней, жалея, что ему нечем ее угостить.
– Саймон, – позвал Бинабик. – Лови!
Он повернулся и успел поймать что-то твердое, что слегка рассыпалось у него в руке.
– Соль, – сказал Бинабик. – Я принес ее с собой из Минтахока. По одному куску для всех. Бараны очень любят соль, полагаю, лошади тоже.
Саймон предложил угощение серо-черной кобыле. Она взяла его, и ее губы пощекотали ладонь Саймона. Он погладил ее сильную шею, чувствуя, как она дрожит под его пальцами.
– Я не помню ее имя, – печально признался Саймон. – Эйстан мне говорил, но я забыл.
Бинабик пожал плечами и принялся раздавать соль другим лошадям.
– Я рад снова тебя видеть, – сказал Саймон кобыле. – Я дам тебе новое имя. Как тебе такое: Искательница дома или просто Искательница?
Казалось, имена не имели особого значения для лошади, она лишь махнула хвостом и ткнулась в карман Саймона, рассчитывая отыскать там еще соль.

* * *

Саймон и Бинабик вернулись к огню, кангканг уже вовсю ходил по кругу, и тролли, раскачиваясь возле костра, пели. Когда они подошли, Сискви шагнула к Бинабику, взяла его за руку и молча положила голову в капюшоне на плечо. Со стороны казалось, что тролли отлично проводят время, но вблизи Саймон увидел, что выражения на их лицах говорили совсем о другом.
– Почему они выглядят такими печальными, Бинабик? – спросил Саймон.
– У нас в Минтахоке говорят… – начал тролль. – «Скорбь для дома». Когда мы теряем кого-то из нашего народа на тропе, мы хороним его там, где он погиб, но опечалимся о нем и плачем только после того, как сами оказываемся в безопасности своих пещер. Девять наших соплеменников остались на склонах Сиккихока.
– Но ты сказал «скорбь для дома». Вы еще не вернулись домой, – заметил Саймон.
Бинабик тряхнул головой, а потом ответил на произнесенный очень тихо вопрос Сискви и только после этого снова обратил внимание на Саймона.
– Эти охотницы и пастухи готовятся к приходу остальных кануков. Сейчас гонцы передают всем нашим соплеменникам, что в горах стало небезопасно, а весна не приходит. – Бинабик устало улыбнулся. – Они уже  дома, друг-Саймон.
Бинабик похлопал Саймона по руке, потом они с Сискви подошли к огню и присоединились к хору. В огонь бросили новый хворост, пламя взметнулось еще выше, и Саймону показалось, что вся речная долина засияла оранжевым светом. Погребальные песни кануков эхом разносились над неподвижной водой озера, перекрывая даже громкий голос ветра и шум водопадов. Саймон отправился на поиски Слудига и нашел риммера рядом с костром, Слудиг завернулся в плащ и держал перед собой полный мех с кангкангом. Саймон сел рядом, сделал большой глоток из меха, протянутого риммером, и некоторое время хватал ртом холодный воздух. Потом он вытер тыльной стороной ладони рот и вернул мех.
– Я тебе рассказывал про Скипхавен, Саймон? – спросил Слудиг, глядя на огонь и раскачивавшихся троллей. – Ты не видел настоящей красоты, если тебе не довелось наблюдать за девушками, что собирают омелу с мачты «Сотфенгселя», похороненного корабля Элврита. – Он сделал глоток из меха и вновь передал его Саймону. – О, милосердный Господь, я надеюсь, что у Скали из Кальдскрика осталось достаточно гордости, чтобы ухаживать за могилами кораблей в Скипхавене. Да сгниет он в аду.
Саймон сделал еще два больших глотка из меха, постаравшись, чтобы Слудиг не заметил, как он поморщился. У кангканга был отвратительный вкус, но зато он согревал.
– Скали – это тот, кто захватил земли герцога Изгримнура? – спросил Саймон.
Слудиг посмотрел на него затуманенным взором. Он уже некоторое время отдавал должное меху.
– Так и есть, – ответил риммер. – Предатель с черным сердцем, сын волчицы, настоящая падаль. Пусть он сгниет в аду. Теперь это кровная месть. – Риммер задумчиво потянул себя за бороду и посмотрел на звезды. – Кровная месть по всему миру.
Саймон вслед за Слудигом посмотрел на небо и увидел, что тучи, идущие с северо-запада, закрывают звезды. На мгновение ему показалось, будто он видит, как темная рука Короля Бурь отсекает свет и тепло. Саймон содрогнулся, поплотнее завернулся в свой плащ, но холод не уходил. Он снова потянулся к меху. Слудиг продолжал смотреть на небо.
– Мы такие маленькие, – сказал между глотками Саймон.
Казалось, теперь вместо крови в его венах течет кангканг.
– Как и звезды, кюнди-манни, –  пробормотал Слудиг. – Но каждая должна оставаться такой яркой, какой только может. Выпей еще глоток.
Позднее – на самом деле Саймон не мог точно сказать, сколько прошло времени или что произошло со Слудигом, – оказалось, что он сам сидит на бревне рядом с огнем, Сискви с одной стороны, бородатый пастух Сненнек – с другой. Они все держались за руки, и Саймон напомнил себе, что он должен быть осторожен с маленькими шершавыми ладонями, которые сжимал. Все тролли вокруг раскачивались, и он вместе с ними. Они пели, и, хотя Саймон не понимал слов, он присоединился к ним, слушая, как они направляют свой храбрый рев в ночное небо, и чувствовал, что сердце стучит у него в груди подобно барабану.

* * *

– Неужели мы должны уйти сегодня? – спросил Саймон, пытаясь удержать седло на месте, пока Слудиг подтягивал подпругу в темной пещере, служившей конюшней. За стеной из елей начинался рассвет.
– Я посчитал, что это будет правильно, – сказал Бинабик, его голос звучал приглушенно, а голова скрывалась за седельными сумками, которые он проверял. – Клянусь костями Чукку! Почему я не подождал, когда мы выйдем на свет? Мы словно охотимся за белыми горностаями в глубоком снегу.
– Я бы предпочел еще денек отдохнуть, – признался Саймон.
На самом деле он чувствовал себя вполне прилично, если учесть, сколько вчера выпил, но, если не считать легкого покалывания в висках и некоторой слабости в руках и ногах, все было неплохо.
– Я тоже. Как и – вне всякого сомнения – Слудиг… – ответил тролль. – О! Киккасут!  Здесь что-то острое!
– Держи крепче проклятую штуку! – прорычал Слудиг, когда седло вырвалось из рук Саймона.
Лошадь недовольно заржала и успела шагнуть в сторону, прежде чем Саймон подхватил седло.
– Но ты и сам должен понимать, – продолжал Бинабик, – что мы не знаем, сколько нам потребуется времени, чтобы преодолеть Пустоши. Если зима будет продолжать свое наступление, нам лучше сделать это как можно быстрее. Наверняка кто-то станет рассказывать о нашем возвращении тем, у кого нет к нам добрых чувств. Нам неизвестно, кому из отряда охотников удалось пережить Урмшейм. Полагаю, они видели Шип. – Он похлопал по ножнам меча, который был прикреплен к задней части седла Саймона.
Напоминание об Ингене Джеггере заставило желудок Саймона – а он чувствовал себя не лучшим образом после утренней трапезы, состоявшей из сушеной рыбы, – сжаться. Ему совсем не хотелось думать об ужасном королевском охотнике в шлеме с оскаленными зубами, который преследовал его, как мстительный призрак.
«Пожалуйста, Господи, – подумал Саймон, – пусть он погиб на горе дракона. Нам и без него хватает врагов, а такой, как он, определенно будет лишним».
– Пожалуй, ты прав, – мрачно ответил Саймон. – Но мне это не нравится.
– Как там говорил Эйстан? – спросил, выпрямляясь, Слудиг. – Теперь ты понимаешь, что значит быть солдатом?
– Да, он часто это повторял, – печально сказал Саймон.

* * *

Сисквинанамук и остальные тролли уже собрались, когда Саймон и его спутники привели оседланных лошадей. Мужчины и женщины кануки разрывались: с одной стороны, им следовало проверить, все ли они взяли с собой, а с другой – их завораживали лошади, ноги которых были длиннее, чем сами охотницы и пастухи. Поначалу лошади нервно переминались с ноги на ногу, когда маленькие люди поглаживали их, но тролли много знали после столетий использования баранов в качестве скакунов, лошади очень скоро успокоились и теперь лишь выдыхали облачка теплого воздуха, пока кануки ими восхищались.
Наконец Сискви призвала всех к порядку, а потом заговорила на языке троллей, обращаясь к Саймону и Слудигу. Бинабик улыбнулся.
– Сисквинанамук прощается с вами от лица кануков Минтахока и наших Пастыря и Охотницы. Она говорит, что народ кануков видел в последние дни много нового, и, хотя мир меняется к худшему, не все  перемены были такими уж плохими. – Он кивнул Сискви, и она обратилась к Слудигу.
– Прощай, риммер, – перевел Бинабик. – Ты самый добрый крухок из всех, о которых она слышала, и никто из тех кануков, что стоят здесь, тебя больше не боится. Скажи своим  Пастырю и Охотнице… – он улыбнулся, вероятно, представил, как отреагирует Изгримнур на любой из этих титулов, – … что кануки также смелый народ, но еще и справедливый, и нам не нравятся бессмысленные сражения.
Слудиг кивнул.
– Я обязательно это скажу.
Затем Сискви повернулась к Саймону.
– А ты, Снежная Прядь, не бойся. Сискви расскажет всем канукам Минтахока, потрясенным историей о том, как ты победил дракона, и о твоей отваге, которую она видела собственными глазами. И все остальные поступят так же. – Бинабик послушал еще немного и ухмыльнулся. – И еще она просит тебя быть осторожным с ее нареченным – то есть со мной – и использовать собственную отвагу, чтобы уберечь его. Она просит об этом во имя вашей новой дружбы.
Саймон был тронут.
– Скажи ей, – медленно заговорил он, – что я буду защищать ее нареченного, который стал моим другом, до самой смерти и даже после нее.
Бинабик перевел его слова, и Сискви пристально и серьезно посмотрела на Саймона. Когда Бинабик замолчал, Сискви гордо поклонилась обоим. Остальные кануки подходили и прикасались к тем, кто собирался уйти, словно хотели отправить вместе с ними частичку себя. Саймон оказался в окружении маленьких черноволосых голов, и ему снова пришлось напомнить себе, что тролли не дети, а смертные мужчины и женщины, которые любили, сражались и умирали так же отважно, как любой рыцарь Эркинланда. Мозолистые пальцы сжимали его руку, и он услышал много слов, смысла которых не сумел понять.
Сискви и Бинабик отошли в сторону от остальных, к пещере, где они ночевали. Затем Сискви быстро нырнула внутрь и вернулась с длинным копьем, древко которого было густо покрыто резьбой.
– Вот,  – сказала она. – Оно потребуется тебе там, куда ты направляешься, любимый, и оно будет длиннее, девять раз по девять дней, прежде чем ты вернешься. Возьми его. Я знаю, что мы снова будем вместе – если Боги будут к нам добры. 
– И даже если нет.  – Бинабик попытался улыбнуться, но не сумел. Он взял копье и прислонил его к камню у входа в пещеру. – Когда мы снова увидимся – пусть никакие тени не омрачат встречу. И ты всегда будешь в моем сердце, Сискви. 
– Обними меня, –  тихо сказала она, и они шагнули друг к другу. – В этом году озеро Голубой грязи так и осталось холодным. 
– Я вернусь… –  начал Бинабик.
– Никаких разговоров. У нас уже не осталось времени. 
Их лица сблизились, капюшоны их скрыли – так они стояли довольно долго, и оба дрожали.

Часть вторая. Рука бури

Глава 11. Кости Земли

Говорят, что во всем Светлом Арде самые глубокие тайны прячутся в Эрнистире. Нет, дело не в том, что земля там скрыта, как легендарный Тролльфелс за ледяной стеной Белых Пустошей, или страна враннов, окруженная предательскими болотами. Секреты Эрнистира спрятаны в сердцах людей или под солнечными лугами, глубоко под землей.
Из всех смертных людей эрнистирийцы лучше всех знали и любили ситхи. Они многому у них научились – впрочем, умения, которыми они овладели, теперь упоминаются только в старых балладах. Они также торговали с ситхи, и в результате в Эрнистире появились такие удивительные вещи, до которых было далеко лучшим кузнецам и ремесленникам имперского Наббана. В ответ эрнистирийцы предлагали своим бессмертным союзникам плоды земли – черный, точно ночь, малахит, иленит и сияющие опалы, сапфиры, киноварь и мягкое блестящее золото – тяжким трудом добытые в туннелях горы Грианспог.
Ситхи ушли, полностью исчезли с лица земли, так думали люди. Но некоторые эрнистирийцы знали правду. Прошли столетия с тех пор, как Светлые бежали из своего замка Асу’а, оставив последний из Девяти городов смертным. Большинство людей забыли о ситхи или представляли их только сквозь искажающую вуаль старых историй. Но среди эрнистирийцев, открытых, но склонных к тайнам людей, все еще оставались те, что помнили и заглядывали в темные дыры, которых было полно в Грианспоге.

* * *

Эолейр не слишком любил пещеры. Детство он провел на лугах и пастбищах западного Эрнистира, в месте слияния двух рек – Иннискрич и Куимны. Граф Над-Муллаха, он правил этими территориями; позднее, на службе короля, Ллут-аб-Ллитинна, совершал путешествия во все крупнейшие города и дворы Светлого Арда, доносил желания Эрнистира под светильники и небеса всех наций.
Таким образом, хотя его отвагу никто не ставил под сомнение, и его клятва королю Ллуту означала, что он должен следовать за его дочерью Мегвин даже в гибельный огонь, если к этому призывал долг, он не испытывал особого удовольствия, когда оказалось, что он и его люди вынуждены жить в глубине могучего Грианспога.
– Да укусит меня Багба! – выругался Эолейр.
Капля горячей смолы упала ему на рукав и успела обжечь руку сквозь тонкую ткань, пока он не погасил ее. Факел искрился и дымил, и Эолейр знал, что скоро он погаснет. Он подумал, не зажечь ли новый, но в таком случае им бы пришлось возвращаться; а он еще не был к этому готов. Он прикинул риск застрять где-нибудь в незнакомом туннеле без света, в глубинах земли, а потом снова выругался, но уже совсем тихо. Не будь он таким торопливым идиотом, он не забыл бы прихватить с собой огниво. Эолейр не любил совершать такие ошибки. Если делать это часто, удача обязательно от тебя отвернется.
Потушив рукав, он обратил свое внимание на разветвление туннеля и стал смотреть на пол, в тщетной надежде найти какую-то подсказку. Так ничего и не обнаружив, он раздраженно прошипел:
– Мегвин!  – и услышал, как его голос теряется в темноте, эхом пролетая по туннелям. – Миледи, где вы?
Эхо умерло. Эолейр молча стоял с догоравшим факелом в руках, не понимая, что делать дальше.
Он уже знал, что Мегвин хорошо ориентировалась в подземном лабиринте, и, вероятно, ему не стоило беспокоиться. Конечно, здесь, на такой глубине, не могло быть медведей или других животных, в противном случае они бы уже появились. Потрепанные остатки граждан Эрнисдарка провели две недели в глубине горы и теперь строили убежище для бездомных людей среди костей земли. Впрочем, тут имелись и другие опасности помимо диких зверей, которых следовало бояться; Эолейр не мог так легко забыть об опасности. Высоко в горах бродили странные существа, не говоря уже о таинственных смертях и исчезновениях в этих местах еще до того, как армия Скали из Кальдскрика пришла сюда по поручению короля Элиаса, чтобы подавить восстание эрнистирийцев.
К тому же здесь им грозили и другие, более прозаичные опасности: Мегвин могла упасть и сломать ногу или свалиться в подземное озеро. Или переоценить собственное знание пещер и заблудиться в темноте – и умереть от голода.
Однако ему ничего не оставалось, кроме как идти дальше. Он решил пройти еще немного вперед, а потом ему придется повернуть обратно, пока факел не догорел. Тогда, к тому времени, когда его окутает мрак, он сможет докричаться до пещер, в которых поселилась большая часть беженцев из Эрнистира.
Эолейр зажег второй факел от тлевших остатков первого, потом углем сгоревшего факела оставил знак рунами на стене у развилки с символом Над-Муллаха. После коротких колебаний выбрал более широкий коридор и зашагал вперед.
Этот туннель, как и тот, что он покинул, когда-то являлся частью рудников, которых было немало в Грианспоге. Здесь туннель проходил сквозь сплошную скалу, и Эолейр подумал о невероятно тяжелом труде строителей, пробивших туннели в толще горы. Эолейр смотрел на деревянные опоры, сделанные из стволов огромных деревьев, и не мог не восхищаться поразительной героической работой давно исчезнувших людей – предков самого Эолейра и Мегвин – они сумели пройти сквозь скалы, чтобы добыть множество красивых вещей и вынести их к свету.
Старый туннель стал уходить вниз, и неровный свет факела озарял странные тусклые пометки на стенах. Эти туннели были давно заброшены, но даже сейчас возникало ощущение, что они ждут скорого возвращения своих хозяев. Стук сапог Эолейра по полу казался громким, как биение сердца Бога, и граф Над-Муллаха не мог не подумать о Черном Куаме, властелине подземелий. Бог земли вдруг показался ему вполне реальным, здесь, в темноте, куда солнце не добиралось с начала Времен.
Он замедлил шаг, чтобы более внимательно рассмотреть вырезанные на стенах картинки, и тут только понял, что это грубые изображения собак. Он кивнул, когда к нему пришло понимание. Старый Краобан однажды рассказал ему, что в прежние времена рудокопов называли «псами земли» Черного Куама, и они оставляли ему подношения в самых дальних концах туннелей, чтобы он защитил их от обрушения свода или плохого воздуха. Рисунки на стенах изображали Куама, окруженного рунами имен рудокопов, просивших бога о помощи. Другие приношения предназначались слугам Куама, обитавшим на глубине дваров, сверхъестественным существам, которые, как считалось, могли оказывать рудокопам разные услуги, а самых удачливых наводить на богатые месторождения.
Эолейр взял сгоревший факел и оставил свои знаки под псом с круглыми глазами.
«Хозяин Куам, – подумал он, – если ты все еще наблюдаешь за этими туннелями, выведи Мегвин и наш народ в безопасное место. Мы сейчас в ужасном положении».
Мегвин. Мысль о принцессе вызвала у него печаль. Неужели она не понимает, какая на ней лежит ответственность? Ее отец и брат мертвы. Жена покойного короля, Инавен, немного старше Мегвин, но едва ли способна стать лидером. Наследие Ллута сейчас в руках принцессы – и как она им распоряжается?
Эолейр не возражал против того, чтобы уйти подальше в пещеры: лето не принесло облегчения ни от холода, ни от армий Скали, и склоны гор Грианспога были неподходящим местом в случае осады. Эрнистирийцы, пережившие войну, были разбросаны по самым диким областям Эрнистира и Фростмарша, но существенная группа людей оказалась здесь вместе с частью королевского двора. Именно тут королевство либо выживет, либо исчезнет окончательно: пришла пора отыскать новый и постоянный дом, который можно будет защищать.
Но Эолейра тревожило то, что Мегвин заворожили глубины земли, и она стремились уйти как можно дальше в сердце горы. Уже много дней подряд, с тех пор, как они перенесли сюда лагерь, Мегвин уходила куда-то, никому ничего не объясняя, часами пропадала в отдаленных и неисследованных пещерах и возвращалась поздним вечером с запачканными руками и грязным лицом, а в ее глазах горело безумие. Старый Краобан и остальные просили ее не рисковать, но Мегвин лишь расправляла плечи и холодно заявляла, что у них нет права ставить под сомнение действия дочери Ллута. Если ей потребуется повести людей на защиту нового дома, сказала она, или ухаживать за ранеными, или принимать решения о дальнейшей политике, она будет здесь. Но остальное время принадлежит ей, и она намерена использовать его, как посчитает нужным.
Тревожась за ее безопасность, Эолейр также спрашивал Мегвин, куда она направляется, настаивал на том, что ее должен сопровождать он или еще кто-то. Мегвин в ответ говорила лишь о «помощи богов» и «туннелях, которые приведут ее к Мирным», а также добавляла, что таким идиотам, как граф Над-Муллаха, наделенным ограниченным умом, не следует думать о вещах, в которых они ничего не понимают.
Эолейр думал, что она сходит с ума. Он боялся за Мегвин и ее людей – и за себя. Граф был свидетелем ее долгого скольжения вниз. Смертельное ранение Ллута и предательское убийство брата Гвитинна причинили ей серьезный урон, но Эолейр не мог к ней пробиться и все его попытки что-то исправить приводили к тому, что становилось только хуже. Он не понимал, почему его попытки помочь ей справиться со скорбью вызывали у нее такое раздражение, но потом догадался: дочь короля больше смерти боялась, что ее начнут жалеть.
Не в силах облегчить ее боль или свои собственные страдания от мучений Мегвин, он мог лишь позаботиться о том, чтобы сохранить ей жизнь. Но как это сделать, если дочь короля не хотела, чтобы ее спасли?
Сегодняшний день был одним из самых плохих. Мегвин встала еще до того, как первые лучи солнца проникли сквозь щели в потолке пещеры, взяла факелы, веревки, а также несколько жутких на вид вещей, после чего исчезла в туннелях. Она не вернулась в полдень. Закончив ужин, Эолейр, несмотря на усталость после патрулирования леса Сиркойл, отправился на поиски принцессы. Сейчас он сказал себе, что если не найдет ее в самое ближайшее время, то вернется и организует поисковый отряд.
Большую часть часа Эолейр следовал по извилистым туннелям, наблюдая, как уменьшается огонь его факела. Он уже давно прошел точку, от которой мог вернуться назад, к свету, но не хотел сдаваться, хотя и понимал, что если промедлит еще немного, то сам останется блуждать в катакомбах – и какая в том будет польза для других?
Наконец он остановился посреди зала с необработанными стенами, из которого черные туннели вели в трех разных направлениях. Он выругался, понимая, что более не стоит себя обманывать. Мегвин могла находиться в любом месте; не исключено, что он прошел мимо нее. Когда он вернется, то станет объектом насмешек – окажется, что принцесса уже час как благополучно вернулась. Эолейр мрачно улыбнулся и принялся завязывать длинные черные волосы, которые растрепались во время ходьбы. Насмешки это далеко не самое страшное. Лучше пережить небольшое унижение, чем…
Тонкий голос наполнил шепотом пещеру, обрывком мелодии из воспоминаний.

…Его голос эхом разнесся по лесу и пустошам. 
Там, где прежде стучали два сердца, теперь бьется только одно… 

Сердце Эолейра забилось быстрее. Он встал в центре пещеры и приложил руки ко рту.
– Мегвин! – крикнул он. – Где вы, леди Мегвин? Мегвин!..
От стен отразилось гулкое эхо, а когда оно смолкло, Эолейр долго прислушивался, но ответа не последовало.
– Мегвин, это Эолейр! – позвал он.
И вновь он подождал, когда смолкнет хор голосов, а потом зазвучал новый обрывок песни, нарушая тишину.

…Ее темные глаза смотрят в небо, 
И лишь сияющая кровь даст ему ответ, 
Ее голова лежит непокрытой, ее черные волосы рассыпались… 

Эолейр вертел головой, пытаясь понять, с какой стороны пение звучит громче, и в конце концов решил, что оно доносится из левого туннеля. Он засунул туда голову и тут же вскрикнул от удивления, едва не рухнув в темноту, ему даже пришлось опереться рукой о неровную стену, чтобы удержаться на ногах. Потом Эолейр наклонился, чтобы поднять факел, который он уронил, но именно в этот момент пламя зашипело и погасло. Его рука нащупала воду у рукояти факела и пустое пространство впереди. А перед его ослепшими глазами мелькнуло последнее, что он успел увидеть перед тем, как погас факел: грубую, но вполне различимую картину, нарисованную на черной пустоте. Он стоял перед началом каменной лестницы, уходившей вниз крутого туннеля, и эта бесконечная череда ступеней, казалось, вела к центру мира.
Мрак. Он оказался в ловушке кромешного мрака. Внутри у него все сжалось от страха, но он сумел его перебороть. Он практически не сомневался, что слышал голос Мегвин. Конечно, так и было! Кто еще мог петь старые эрнистирийские песни в темных глубинах горы!
Его наполнил парализующий, детский страх перед тем, что может прятаться в темноте, подманивая его к себе знакомыми голосами. Стада Багбы, что он за мужчина!
Эолейр коснулся стен по обе стороны туннеля. Они были влажными, на следующей ступеньке он обнаружил воду, когда опустился на колени, чтобы нащупать ее пальцами. Еще ниже, на обычном расстоянии он нашел еще одну ступеньку и поставил на нее ногу.
– Мегвин? – снова позвал он, но больше никто не пел.
Эолейр начал осторожно спускаться вниз по грубо выбитым ступенькам, держа руки на уровне плеч, чтобы иметь возможность опереться о стену. Картина, которая запечатлелась в его сознании, когда погас факел, теперь исчезла. Он отчаянно напрягал зрение, но видел лишь темноту, и только звук падавших со стен капель сопровождал шорох его негромких шагов.
Его спуск продолжался довольно долго, и ему казалось, будто прошли часы, когда лестница закончилась. Он больше не смог нащупать ногой новую ступеньку – дальше шло ровное пространство. Эолейр сделал несколько осторожных шагов вперед, проклиная себя за то, что не захватил огниво. Кто мог предположить, что поиски принцессы затянутся так надолго, а ему придется бороться за собственную жизнь? И где тот, кто пел, будь то Мегвин или какой-то менее дружелюбный обитатель пещеры?
Дальше туннель стал ровным, и Эолейр медленно двигался вперед, одной рукой держась за стену, а другую выставив перед собой, чтобы защитить себя от сюрпризов. Так он прошел несколько сотен шагов – туннель снова повернул, и Эолейр испытал огромное облегчение: он обнаружил, что может что-то видеть, слабое сияние позволяло ему разглядеть очертания туннеля, а в нескольких локтях впереди свет становился ярче.
Когда он свернул за угол, его окатил яркий свет, лившийся из проема в стене туннеля. Сам каменный коридор продолжался, пока не сворачивал вправо, а дальше Эолейр ничего не смог разглядеть, но сейчас все его внимание занимала дыра в стене. От мрачных предчувствий сердце у него забилось сильнее, Эолейр опустился на колени, заглянул внутрь и подскочил от удивления, задев головой о камень. Через мгновение он свесил ноги в отверстие и осторожно соскользнул на пол нового туннеля, приземлился, согнув колени, чтобы удержать равновесие, и медленно выпрямился.
Он оказался в большой пещере с рифленым потолком, украшенным свисавшими вниз каменными зубцами, казалось, он шевелился в потоках света, идущего от пары мерцавших масляных ламп. В дальнем конце огромной пещеры Эолейр увидел огромную, в два человеческих роста, дверь в стене, которая так плотно прилегала к косякам, что казалось, будто она является ее частью, а мощные петли вросли в камень. У двери, окруженная множеством веревок и инструментов, сидела…
– Мегвин!  – закричал он и, спотыкаясь, побежал по неровному полу. Опущенная голова принцессы неподвижно лежала у нее на коленях. – Мегвин, что с вами?..
При его приближении она подняла голову, и что-то в выражении ее глаз заставило его остановиться.
– Принцесса?..
– Я спала. – Она медленно покачала головой и провела ладонью по рыжеватым волосам. – Я спала и мне снились сны… – Мегвин замолчала и посмотрела на него. Ее лицо было черным от грязи, в глазах горел странный свет. – Кто?.. – начала она и снова покачала головой. – Эолейр! Мне приснился очень странный сон… ты меня звал…
Он подбежал к ней и присел рядом на корточки. Казалось, Мегвин не пострадала. Он быстро провел руками по ее волосам, чтобы определить, нет ли следов от падения.
– Что вы делаете? – спросила Мегвин, но в ее голосе не было тревоги или особого интереса. – И как вы сюда  попали?
Он слегка отодвинулся, чтобы видеть ее лицо.
– Я должен задать этот вопрос вам , миледи. Что вы здесь делаете? Ваши подданные очень за вас беспокоятся.
Она медленно улыбнулась.
– Я знала, что сумею его найти, – сказала она. – Знала.
– О чем вы говорите? – сердито спросил Эолейр. – Нам нужно возвращаться. Слава богам, у вас есть лампы, в противном случае мы бы остались здесь навсегда!
– Вы хотите сказать, что у вас нет факела? Глупый Эолейр! Я взяла с собой много полезного, ведь отсюда до верхних пещер идти довольно далеко. – Она указала на разложенные инструменты. – Кажется, у меня есть хлеб. Вы не голодны?
Сбитый с толку Эолейр так и остался сидеть на корточках. Неужели нечто подобное происходит, когда кто-то окончательно и бесповоротно сходит с ума? Принцесса выглядела счастливой – а ведь она находилась глубоко под землей. Что с ней произошло?
– Я снова вас спрашиваю, – сказал он, стараясь сохранять спокойствие. – Что вы здесь делаете?
Мегвин рассмеялась.
– Я исследовала, – ответила она. – Во всяком случае, сначала. Вы же знаете, что у нас осталась одна надежда на спасение: уйти как можно глубже в сердце горы, вот я о чем. Мы должны, иначе наши враги нас найдут.
Эолейр разочарованно вздохнул.
– Мы поступили так, как вы хотели, принцесса. Люди ушли в пещеры, повинуясь вашему приказу. А теперь они не понимают, куда подевалась дочь короля.
– Но я точно знала, что найду… – продолжала она, словно Эолейр не произнес ни слова, и вдруг перешла на шепот. – Боги не оставили нас, – сказала принцесса, озираясь по сторонам, словно кто-то мог их услышать. – Они говорят со мной во сне. Нет, они нас не бросили. – Мегвин указала на огромную дверь. – Как и наши прежние союзники, ситхи – ведь именно в них мы нуждаемся, не так ли, Эолейр? В союзниках? – Ее глаза стали пугающе блестящими. – Я думала об этом до тех пор, пока у меня не начала раскалываться голова, но я ни на мгновение не усомнилась в собственной правоте! Эрнистир в этот страшный час нуждается в помощи – и ситхи, которые и прежде сражались рядом с нами, лучшие союзники из всех возможных! Все думают, что Мирные исчезли с лица земли. Но они ошибаются! Я уверена, что они лишь ушли глубже! 
– Нет, я не в силах это вынести! – сказал Эолейр, взяв ее за руку. – Ваши слова безумие, миледи, и мое сердце разрывается, когда я вижу вас в таком состоянии. Пойдемте. Нам пора возвращаться.
Мегвин вырвала руку, и в ее глазах загорелся гнев.
– Из нас двоих безумны вы , граф! Вернуться?! Я провела здесь много часов, сражаясь с засовом. Когда я закончила, мне пришлось немного поспать, но я довела дело до конца! И намерена войти в эту дверь! Так что не говорите мне о том, что нам нужно возвращаться!
Эолейр поднял взгляд и понял, что принцесса сказала правду. Засов, толщиной с запястье человека, был разбит. Рядом валялись молоток и зубило с вмятинами.
– А куда ведет эта дверь? – с подозрением спросил он. – Я уверен, что раньше здесь был старый рудник.
– Я уже вам говорила, – холодно ответила Мегвин. – Это дверь в прошлое, она ведет к Мирным. К ситхи. – Мегвин посмотрела на Эолейра, и постепенно ее стальной взгляд дрогнул и потеплел. На поверхности появилось другое чувство, недоумение и неутоленное желание; сердце графа Над-Муллаха дрогнуло от печали. – О, Эолейр, – умоляюще заговорила принцесса, – неужели вы не понимаете? Мы можем оказаться в безопасности! Пойдемте, вы мне поможете! Пожалуйста, Эолейр, я знаю, вы думаете, что я глупая простушка, но вы ведь любили моего отца! Пожалуйста, помогите мне открыть дверь!
Эолейр не мог смотреть ей в глаза. Он отвернулся, взглянул на огромную дверь, и на глазах у него появились слезы. Бедная девочка! Как же она страдает, в чем причина ее боли? Смерть отца и брата? Утрата королевства? Конечно, это трагедии – однако другие переживали нечто подобное и не впадали в столь жалкое состояние. Да, когда-то ситхи были реальными – такими же настоящими, как камень и дождь. Но пять долгих столетий прошли с тех пор, как в Эрнистир доходили последние слухи о Светлых ситхи. А мысль, что боги привели Мегвин к давно исчезнувшим Мирным… даже Эолейр, со всем его уважением к неизвестному, не сомневался, что в ней говорит боль ее потерь.
Он вытер лицо рукавом. На каменной облицовке двери были начертаны замысловатые символы, а также искусно выгравированные лица и фигуры, большую часть изображений испортила вода, однако не вызывало сомнений, что некоторые рисунки выполнены с изумительным мастерством, едва ли доступным лучшим мастерам Эрнистира. Что могло здесь находиться? Храм, сохранившийся с древнейших времен? Быть может, тут, вдалеке от простых святилищ других богов на поверхности земли, проходили необычные ритуалы, посвященные Черному Куаму?
Эолейр вздохнул – возможно, он сейчас принял глупое решение.
– Я больше не хочу слушать, как вы говорите безумные вещи, принцесса, и не хочу силой уводить вас отсюда. Если я помогу вам открыть дверь, – медленно продолжал он, не осмеливаясь посмотреть ей в глаза, в которых впервые появилась надежда, – вы вернетесь со мной обратно?
– О да, как ты захочешь! – На ее лице появилось детское нетерпение. – Я предоставлю тебе принимать решение, потому что знаю: как только ты увидишь земли, где живут ситхи, ты не станешь спешить в пещеру, покрытую сажей. Да!
– Хорошо, – кивнул Эолейр. – Вы дали мне слово, Мегвин.
Он встал, подошел к двери, взялся за ручку и сильно потянул на себя. Никакого движения.
– Эолейр, – тихо позвала Мегвин.
Он потянул сильнее, чувствуя, как напрягаются мышцы шеи, но дверь даже не шелохнулась.
– Граф Эолейр, – сказала Мегвин.
Он сделал еще одну неудачную попытку распахнуть дверь, а потом повернулся к принцессе.
– Да?
Она указала на дверь пальцем со сломанным ногтем.
– Я сумела сломать засов, но отдельные кусочки остались внутри. Возможно, нужно попытаться их вытащить?
– Но это ничего не изменит… – начал он, а потом посмотрел более внимательно.
Часть отсеченного засова валялась на полу, не давая двери открыться. Эолейр с ворчанием отбросил обломки в сторону, и они обиженно застучали по каменному полу.
Когда Эолейр потянул дверь на себя, петли заскрипели. Мегвин подошла к нему, чтобы помочь, петли заскрипели громче. Он продолжал тянуть дверь, глядя на мышцы на предплечьях Мегвин. Эта молодая женщина была сильной – впрочем, она никогда не производила впечатления хрупкой или чересчур застенчивой. Вот только рядом с ним, как он часто замечал, язык Мегвин часто терял свою остроту.
Эолейр напрягся, сделал глубокий вдох и не мог не обратить внимания на запах принцессы. Потная, покрытая грязью, – от нее пахло не как от надушенных придворных дам Наббана, но было что-то чувственное, теплое и живое, показавшееся ему приятным. Эолейр тряхнул головой, чтобы избавиться от неподходящих мыслей, и удвоил усилия, наблюдая за решительным лицом Мегвин, – петли возмущенно взвыли, и дверь начала медленно открываться – дюйм, потом еще несколько дюймов, фут, под нестихающий оглушительный скрип. Когда дверь приоткрылась на локоть черной пустоты, они остановились немного передохнуть.
Мегвин наклонилась, взяла лампу и проскользнула в щель, пока Эолейр стоял и смотрел на нее.
– Принцесса! – выдохнул он и последовал за ней. – Подождите! Здесь может быть плохой воздух! – Но он еще не закончил говорить, когда стало очевидно, что с воздухом все в порядке, хотя он и оставался немного тяжелым. – Просто… – начал он и остановился за плечом Мегвин.
Лампа в ее руке залила светом все вокруг.
– Я же говорила! – Ее голос наполняло удовлетворенное восхищение. – Здесь живут наши друзья!
– Бриниох на Небесах! – пробормотал ошеломленный Эолейр.
Перед ними на дне широкого каньона, у края которого они стояли, раскинулся огромный город. Они смотрели вниз, на дома, будто высеченные в скалах, в самом сердце горы, словно сам город являлся невероятно огромным куском живого камня, с прорубленными в нем окнами и дверями, башни, вырезанные из тела скалы, уходили к самому потолку пещеры, далеко наверху. Несмотря на размеры, казалось, что город находится на удивление близко, точно миниатюрное изображение, созданное для обмана зрения. С того места, где они стояли, – на вершине широкой лестницы, по спирали спускавшейся в каньон, у них возникло ощущение, что они могут протянуть руку и коснуться куполообразных крыш.
– Город Мирных… – радостно сказала Мегвин.
«Если это город ситхи, – подумал Эолейр, – значит, бессмертные решили провести свои последние годы под солнцем», потому что изящные строения казались совершенно пустыми – во всяком случае, у Эолейра сложилось именно такое впечатление. Потрясенный удивительной находкой, граф вдруг понял, что отчаянно хочет, чтобы город действительно оказался покинутым.

* * *

В маленькой келье было холодно. Герцог Изгримнур фыркнул с недовольным видом и принялся растирать руки.
«Матери Церкви стоило бы использовать несколько проклятых подношений, чтобы обогреть свой огромный дом, – подумал он. – Гобелены и золотые канделябры дело хорошее, но как можно ими любоваться, рискуя замерзнуть насмерть?»
Накануне вечером он долго сидел в общей комнате перед большим камином и слушал истории, которые рассказывали странствующие монахи, большая часть которых пришла в Санцеллан Эйдонитис по каким-то делам, связанным с правящим кругом Ликтора. Когда к нему обращались с дружескими вопросами, Изгримнур отвечал кратко и далеко не всякий раз, прекрасно понимая, что здесь, среди монахов, разоблачить его маскарад будет довольно просто.
Теперь, когда он сидел и слушал колокол Клавина, призывавшего монахов на утреннюю молитву, ему очень хотелось вернуться в общую комнату. Конечно, риск разоблачения был велик, но как еще он мог узнать столь необходимые ему новости?
«Если бы только проклятый граф Стриве говорил прямо. Зачем было тащить меня через весь Ансис Пелиппе, чтобы в конце сказать, что Мириамель уже в Санцеллане Эйдонитисе? Откуда ему это известно? И почему рассказал мне , ведь про меня он знал лишь то, что я задаю вопросы о двух монахах, старом и молодом?»
Изгримнур спрашивал себя, насколько вероятно то, что Стриве знал, кто он такой, и специально решил отправить его по ложному следу, в то время как Мириамель на самом деле находится далеко от дворца Ликтора? Но, если так, зачем хозяин Пердруина решил встретиться с ним лично? Они сидели в гостиной графа, Стриве и переодетый монахом Изгримнур, пили вино и разговаривали. Неужели Стриве известно , кто он на самом деле? И что граф выиграет, отправив Изгримнура в Санцеллан Эйдонитис?
От попыток разгадать игру Стриве у Изгримнура разболелась голова. К тому же у него не было выбора – он мог лишь поверить графу на слово. Он оказался в полном тупике, продолжая прочесывать переулки крупнейшего города Пердруина, пытаясь получить хоть какие-то сведения о принцессе и монахе Кадрахе, – без малейших результатов. И вот он здесь, поверивший графу Стриве нищенствующий монах, который вынужден пользоваться благотворительностью Матери Церкви.
Изгримнур постучал ногами по полу. Подошвы его сапог сильно износились, и холод от влажных каменных полов просачивался внутрь. Какая глупость прятаться в келье; это никак не поможет ему в достижении цели. Нужно выйти наружу и поговорить с множеством обитавших здесь монахов. Кроме того, когда он слишком долго оставался один, перед ним возникали лица жены Гутрун и детей, наполняя отчаянием и яростью. Изгримнур вспомнил, какую испытал радость, когда Изорн вернулся из плена, как его переполняли гордость и возбуждение после отступившего страха. Доживет ли он до новой встречи с ними? Он молил Господа, чтобы тот даровал ему радость увидеть своих близких. Это была его самая главная надежда, хоть столь же тонкая, как паутина, и, если прикасаться к ней понапрасну, она может не выдержать.
Впрочем, одна лишь надежда – неподходящая пища для рыцаря, даже такого старого, как герцог, лучшие дни которого остались в прошлом. А еще у него имелся долг. Теперь, когда Наглимунд пал и народ Изгримнура рассеялся по стране, у него остался лишь долг по отношению к Мириамель и принцу Джошуа, который послал за ней герцога. Более того, Изгримнур даже испытывал к принцу благодарность за то, что у него была цель.

Изгримнур стоял в коридоре и поглаживал подбородок. Слава Усирису, щетина еще не стала слишком заметной. Сегодня утром он не смог заставить себя побриться. Чаша с водой почти замерзла, и даже после нескольких дней путешествия в качестве монаха он все еще не смирился с мыслью о необходимости подносить острую бритву к лицу. Изгримнур носил бороду с того самого дня, как стал мужчиной. И сейчас скорбел о ней так, как мог горевать о потерянной руке или ноге.
Герцог пытался решить, какой коридор приведет его в общую комнату – и к пылающему огню, – когда почувствовал, как чья-то рука легла ему на плечо. Он удивился и быстро обернулся – оказалось, что его практически окружили три священника. Тот, кто прикоснулся к нему, мужчина с заячьей губой, улыбнулся.
– Кажется, я видел тебя в общей комнате, брат? – спросил он. Он говорил на вестерлинге, стараясь тщательно произносить слова, но Изгримнур сразу уловил сильный наббанайский акцент. – Ты ведь пришел с севера, верно? Присоединяйся к нам на утреннюю трапезу. Ты голоден?
Изгримнур пожал плечами и кивнул.
– Хорошо, – старик похлопал его по плечу. – Я брат Септес. А это Роваллес и Нейлин, также принадлежащие к моему ордену. – Он указал на более молодых монахов. – Ты присоединишься к нам?
– Благодарю, – неуверенно улыбнулся Изгримнур – а вдруг существует монашеский этикет, известный только новичкам. – Да благословит вас Бог, – добавил он.
– И тебя, – сказал Септес, взял большую руку Изгримнура тонкими пальцами и повел его по коридору.
Другие два монаха последовали за ними, тихонько переговариваясь между собой.
– Ты уже видел часовню Святой Элизии? – спросил старый монах.
Изгримнур покачал головой.
– Я прибыл вчера вечером.
– Она красивая. Очень красивая. Наше аббатство расположено рядом с озером Мирме, на востоке, но я стараюсь приходить сюда хотя бы раз в год. И всегда привожу с собой несколько молодых монахов, чтобы показать им величие, созданное для нас здесь Богом.
Изгримнур благочестиво кивнул. Некоторое время он шли молча, к ним присоединялись другие монахи, которые выходили из коридоров справа и слева, и скоро в сторону столовой двигалась небольшая толпа, точно косяк в тускло-коричневых сутанах, – течение влекло их к трапезной.
Массовая миграция приостановилась возле широких дверей. Когда Изгримнур и его спутники присоединились к большой толпе, Септес задал Изгримнуру вопрос. Из-за шума тот его не расслышал, и Септес привстал на цыпочки, чтобы повторить его ему прямо в ухо.
– Я спросил, как дела на севере? – почти прокричал Септес. – Мы слышали ужасные истории. Голод, волки, смертельные вьюги.
Изгримнур нахмурился и кивнул.
– Да, дела обстоят очень плохо, – громко ответил он.
В этот момент толпа, наконец, миновала двери, они выскочили из нее, как пробка из бутылки, и оказались в трапезной.
Шум разговоров был таким громким, что Изгримнур забеспокоился, выдержат ли балки потолка.
– Я думал, что во время трапез принято хранить молчание! – прокричал Изгримнур.
Юные спутники Септеса, вытаращив глаза, смотрели на несколько десятков столов, расставленных от одного конца зала до другого. Изгримнур насчитал около дюжины рядов, и за каждым столом сидели люди в коричневых сутанах, а их розовые тонзуры поблескивали, точно ногти сторукого великана. И все они вели громогласные беседы с соседями, а некоторые даже размахивали ложками, чтобы привлечь чье-то внимание. Шум был сильным, точно океанский прибой в Наббане.
Септес рассмеялся, но его заглушил рокот множества разговоров. Он снова привстал на цыпочки.
– В моем аббатстве тихо, как и во многих других – и наверняка в монастырях риммеров, не так ли? Но здесь в Санцеллан Эйдонитисе собрались те, кто занимается богоугодными делами: они должны говорить и слушать, как торговцы.
– Спекулируя стоимостью душ? – кисло усмехнулся Изгримнур, но старик его не услышал.
– Если ты предпочитаешь молчание, – прокричал Септес, – тебе лучше спуститься вниз, в архивы. Там священники молчат, как в могиле, а шепот подобен удару грома. Пойдем! Внутри можно получить хлеб и суп, а потом ты расскажешь мне, что происходит на севере, ладно?

Изгримнур старался не смотреть, как старик ест, но это было непросто. Из-за заячьей губы Септес постоянно проливал суп, и вскоре спереди его сутана заметно промокла.
– Извини, – пробормотал старый монах, пытаясь разжевать краюшку хлеба, у него оказалось совсем немного зубов. – Я не спросил твоего имени. Как тебя зовут?
– Исборн, – ответил герцог.
Он выбрал имя отца, которое было довольно распространенным.
– О, Исборн. А я Септес… но я ведь тебе уже говорил, верно? Расскажи мне о том, что происходит на севере. Есть еще одна причина для моего посещения Наббана – я пришел за новостями, которых нам в озерной стране не хватает.
Изгримнур рассказал ему кое-что из происходившего к северу от Фростмарша, об убийственных бурях и жестоких временах. Подавив горечь, он поведал о том, что Скали Кальдскрик узурпировал власть в Элвритсхолле, и об убийствах, которые за этим последовали.
– Мы слышали, что герцог Изгримнур предал Верховного короля, – сказал Септес, подбирая остатки супа краюхой хлеба. – Путешественники рассказали нам, что Элиас знает о том, что Изгримнур участвовал в заговоре вместе с братом Элиаса Джошуа, – они хотели захватить трон.
– Это ложь! – гневно ответил Изгримнур, с такой силой ударив кулаком по столу, что миска молодого Нейлина едва не перевернулась.
К ним со всех сторон начали поворачиваться головы. Септес приподнял бровь.
– Прошу нас простить, – сказал он, – мы ведь лишь повторяем то, что слышим. Быть может, я затронул болезненную тему. Изгримнур был покровителем твоего ордена?
– Герцог Изгримнур честный человек, – заявил герцог, проклиная себя за то, что не сумел сдержаться. – Мне не нравится, когда на него клевещут.
– Конечно, – успокаивающе ответил Септес, но достаточно громко, чтобы перекрыть общий шум. – Мы слышали и другие страшные истории с севера, ведь так? Роваллес, расскажи нам о том, что говорил тебе тот путешественник.
Молодой Роваллес заговорил, но подавился крошкой хлеба, и у него начался приступ кашля. Нейлин, второй монах, принялся стучать его по спине, пока Роваллес не восстановил дыхание, и Нейлина, который продолжал колотить его по спине, пришлось останавить – вероятно, он был слишком возбужден от первого посещения Наббана.
– Человек, с которым мы встретились на пути сюда, – сказал Роваллес, когда Нейлина удалось успокоить, – был из Хьюэншира или из какого-то другого места в Эркинланде. – Молодой монах говорил на вестерлинге не так хорошо, как Септес, ему приходилось останавливаться и обдумывать каждую следующую фразу, тщательно подбирая слова. – Он сказал, что после того, как осада Элиаса не привела к успеху и ему не удалось взять замок штурмом, Верховный король призвал из земли белых демонов, и они при помощи магии убили всех людей в крепости Джошуа. Он клялся, что видел это собственными глазами.
Септес, который пытался подсушить переднюю часть сутаны, пока Роваллес говорил, наклонился вперед.
– Как и я, Исборн, ты хорошо знаешь, какими суеверными бывают люди, не так ли? Если бы это рассказывал один человек, я бы назвал его безумцем и не обратил особого внимания. Но в Санцеллане многие повторяют похожие истории и утверждают, будто Элиас связался с демонами и злыми духами. – Он коснулся руки Изгримнура скрюченными пальцами, и герцог с трудом подавил желание от него отодвинуться. – Должно быть, ты слышал про осаду, хотя, по твоим словам, покинул север до ее окончания. Есть ли правда в том, что говорят люди?
Изгримнур некоторое время смотрел на старого монаха, размышляя о том, не стоит ли за его вопросом больше, чем простое любопытство. Наконец герцог вздохнул. Перед ним сидел добрый пожилой монах с заячьей губой, и не более того. Наступили страшные времена – почему бы Септесу не попытаться узнать новости у одного из очевидцев?
– Я слышал немногим больше вас, – наконец заговорил Изгримнур, – но могу сказать, что на севере появилось зло – вещи, о которых богобоязненным людям лучше не знать, но, будь я проклят, оно не уйдет само. – Брови Септеса дрогнули, когда он услышал проклятия, но он не стал прерывать Изгримнура, а тот, постепенно распаляясь, продолжал: – Людям приходится выбирать стороны, однако тут легко допустить ошибку. Больше я ничего не могу сказать. Не верьте всему, что вам рассказывают, но и не спешите кричать «суеверие»… – он смолк, сообразив, что оказался на опасной территории.
Больше Изгримнур ничего не мог сказать, если не хотел привлечь к себе внимание как к источнику сплетен в Санцеллан Эйдонитисе. Он не хотел, чтобы кто-то заинтересовался им прежде, чем он узнает о местонахождении принцессы Мириамель.
Однако то немногое, что он рассказал Септесу, казалось, удовлетворило старого монаха. Он откинулся на спинку стула, продолжая медленно скрести высыхающее пятно на сутане.
– Да, – сказал он так, что его голос едва перекрывал шум в зале. – Увы, мы слышали столько ужасающих историй, что не можем не отнестись к твоим словам серьезно, верно? Очень серьезно. – Он жестом показал ближайшему молодому монаху, чтобы тот помог ему подняться. – Спасибо, что разделил с нами трапезу, Исборн, – сказал он. – Да хранит тебя Бог. Надеюсь, сегодня вечером мы сможем продолжить наш разговор в общей комнате. Как долго ты намерен здесь оставаться?
– Я и сам еще не знаю, – ответил Изгримнур. – И вам спасибо за компанию.
Старик и два его спутника исчезли в толпе расходившихся из трапезной монахов, оставив Изгримнура, который попытался разобраться в своих мыслях. Однако довольно скоро он встал.
«Я даже собственных мыслей здесь не слышу. – Изгримнур мрачно покачал головой и начал проталкиваться к выходу. Большие размеры позволяли ему продвигаться довольно быстро, и вскоре он оказался в главном коридоре. – Я рассказал свою историю, но совершенно не приблизился к главной цели, я все еще не знаю, где сейчас бедная Мириамель, – мрачно подумал он. – И как мне вообще ее отыскать? Спрашивать у всех подряд, где дочь Элиаса? Да, кстати, она путешествует, переодевшись юношей. Еще того лучше. Возможно, мне следует поспрашивать о молодых монахах, которые в последнее время посещали Санцеллан Эйдонитис».
Он разочарованно фыркнул, глядя на живую реку, которая текла мимо него.
«Элизия, Матерь Божья, как бы я хотел, чтобы рядом со мной оказался Эолейр. Проклятый эрнистириец любит подобную чепуху. Он бы очень быстро ее нашел, используя свои ловкие методы. Что я здесь делаю?»
Герцог Элвритсхолла потер пальцами непривычно гладкий подбородок. А потом, удивив сам себя, начал смеяться над собственной безнадежной глупостью.
Проходившие мимо священники старались держаться подальше от крупного монаха с севера, с которым явно случился приступ на религиозной почве. Изгримнур оглушительно хохотал до тех пор, пока по его розовым морщинистым щекам не потекли слезы.

* * *

Предвестие грозы накрыло болота влажным жарким одеялом, и Тиамак чувствовал, что она рвется в бой, и от ее колючего дыхания волоски у него на руках шевелились. Как бы он хотел, чтобы пошел небольшой прохладный дождь! Мысль о каплях, падающих на лицо и сгибающих листья мангровых деревьев, казалась мечтой о доброй магии.
Тиамак вздохнул, вытащил посох из воды и положил его поперек сиденья своей лодки, потом он потянулся, пытаясь без особого успеха расслабить мышцы спины. Он плыл уже три дня и провел две бессонные ночи, наполненные тревогой о будущем. Если он отправится в Кванитупул и останется там, то будет ли это означать, что он предал своих соплеменников? Способны ли они вообще понять его обязательства перед обитателями материка – во всяком случае, перед некоторыми из них.
Конечно, они не поймут. Тиамак нахмурился и потянулся к меху с водой, тщательно прополоскал рот и только потом сделал глоток. Его всегда считали странным. Если он не отправится в Наббан, чтобы представить просьбу своего народа герцогу Бенигарису, его будут считать странным предателем. Для старейшин Деревенской Рощи тут не могло быть никаких сомнений.
Тиамак снял с головы платок и опустил его в воду, потом снова аккуратно завязал на голове. Благословенно прохладная вода потекла по лицу и шее. Яркие птицы с длинными хвостами сидели на ветвях у него над головой, они перестали щебетать, когда над болотом пронесся глухой рокот. Тиамак почувствовал, как сердце у него в груди забилось быстрее.
«Тот, Кто Всегда Ступает По Песку, сделай так, чтобы гроза началась скорее!»
Его лодка замедлила ход, когда он перестал отталкиваться шестом. Корма начала постепенно поворачиваться к середине русла, и он оказался лицом к берегу – точнее, так было бы, если бы он плыл по обычной реке на материке. Однако здесь, во Вранне, берегами являлись густые заросли мангровых деревьев, корни которых удерживали достаточное количество песка, чтобы их колония могла тут благополучно процветать.
Тиамак презрительно фыркнул, снова опустил в воду шест, развернул лодку в нужном направлении и подтолкнул ее вперед, в сторону густых зарослей лилий, которые пытались ухватиться за борта лодки, словно пальцы тонущих пловцов. Ему предстояло плыть до Кванитупула еще несколько дней – и это в том случае, если гроза, которую он призывал, не принесет с собой сильных ветров, способных выдирать деревья с корнями и превратить эту часть Вранна в непреодолимое переплетение корней, стволов и сломанных веток.
«Тот, Кто Всегда Ступает По Песку, – возобновил Тиамак свою молитву, – пусть гроза принесет прохладу и будет короткой и мягкой».
Тиамак ощущал невыразимую тяжесть на сердце. Как сделать выбор между двумя ужасными вариантами? Он может добраться до Кванитупула, не принимая окончательного решения: остаться ли там по просьбе Моргенеса или отправиться в Наббан, выполняя приказ старейшины Могаиба и остальных его соплеменников. Тиамак пытался успокоить себя подобными мыслями, но тут же задавал себе вопрос: не являются ли на самом деле подобные рассуждения легкомысленным отношением к ране, которая начала гноиться – в то время как следует стиснуть зубы и вычистить ее, чтобы началось исцеление.
Тиамак подумал о матери, которая большую часть жизни провела на коленях, следила за кухонным огнем, толкла зерно в ступке, работала целый день от рассвета до заката, пока не приходило время заползти в гамак на ночь. Он не слишком уважал деревенских старейшин, но сейчас ему стало страшно: а вдруг за ним следит дух его матери? Она никогда не поняла бы, если бы ее сын отвернулся от своего народа ради чужестранцев. Сначала послужи своим и только потом думай о личной чести, так бы она сказала.
Теперь, когда Тиамак подумал о матери, все встало на свои места. Прежде всего, он был вранном, и ничто не могло это изменить. Он должен  отправиться в Наббан. Моргенес, добрый старик, он поймет его мотивы. А потом, после того как он исполнит долг по отношению к своему народу, он вернется в Кванитупул, как его просил друг с материка.
Решение несколько облегчило бремя, лежавшее на плечах Тиамака. Он подумал, что вскоре сможет сделать остановку и приготовить полуденную трапезу. Он наклонился, чтобы проверить рыболовную снасть, привязанную к корме плоскодонки, но она оказалась легкой; а когда он втащил ее в лодку, выяснилось, что наживка снова съедена, а тот, кто поживился за его счет, ничего не оставил, чтобы выразить свою благодарность. Хорошо еще, что крючок не пострадал. Металлические крючки стоили очень дорого – за этот он расплатился целым днем работы переводчиком на рынке в Кванитупуле. А в следующем месяце на том же рынке нашел пергамент с именем Ниссеса, за который ему пришлось заплатить еще одним днем работы переводчиком. Две дорогие покупки, но крючок и в самом деле оказался прочнее, чем те, что он вытачивал из костей, – обычно они ломались после первой удачной попытки. А пергамент Ниссеса – Тиамак похлопал по промасленной коже мешка, лежавшего у ног, – если он не ошибся в происхождении пергамента, – это бесценная находка. Совсем неплохая награда за два дня работы.
Тиамак осторожно достал леску с крючком, направил лодку к густым зарослям мангровых деревьев и медленно поплыл вдоль в поисках места, где корни деревьев немного раздвинулись, открывая путь через заросли камыша. Он подвел лодку максимально близко к деревьям, вытащил нож из-за пояса, воткнул его в мягкую почву, и ему удалось обнаружить немного рыбьей икры. Теперь у него появилась возможность сделать новую наживку. Он завернул блестящую икру в платок, оставив немного для наживки, затем снова забросил крючок в воду и направил лодку на середину реки – и в это время прогремел гром. Тиамаку показалось, что он понемногу удаляется, и он печально покачал головой. Буря не спешила набирать силу.

Солнце уже давно начало клониться к закату, когда он проплыл под зарослями мангровых деревьев и снова оказался на залитой солнцем воде. Здесь река стала шире и глубже. Море камыша тянулось до самого горизонта, застывшего почти в полной неподвижности, – его лишь пересекали в разных направлениях блестящие ручьи. На небе собирались угрожающие серые тучи, но из-за них ярко сияло солнце, и у Тиамака стало легче на душе. Взлетел ибис, медленно взмахивая белыми крыльями, и опустился рядом, среди камышей. На юге, за милями топей и болотного леса, он уже мог разглядеть темную гряду гор Наскаду. На западе, невидимое за бесконечными прериями рогоза и мангровых деревьев, осталось море.
Тиамак продолжал рассеянно направлять плоскодонку вперед, задумавшись о солидной работе по внесению исправлений в «Совранские лекарства целителей Вранна», которую он намеревался проделать. Он вдруг понял, что даже форма рогоза может иметь какое-то отношение к его использованию народами луговых тритингов в качестве супружеского зелья, и мысленно составлял текст сноски с непременно изысканными намеками на эту связь, но так, чтобы она не выглядела как неуместное умничанье, когда ощутил спиной странную вибрацию. Тиамак с удивлением обернулся, и увидел, что леска натянулась и гудит, как струна лютни.
Сначала он решил, что дело в каком-то сучке, – натяжение оказалось таким сильным, даже корма его лодочки слегка осела в воду, – но когда посмотрел через борт, увидел, как на поверхность, извиваясь, поднялось серебристо-серое тело, а потом снова ушло в соленые глубины. Рыба! Длинная, как рука Тиамака! Он радостно вскрикнул и принялся вытягивать леску. Серебристое существо, казалось, было готово на него напрыгнуть. На мгновение один из бледных блестящих плавников появился над водой, но тут же исчез под дном лодки, сильно натянув леску. Тиамак слегка натянул леску, ему попалась сильная рыба, и он вдруг отчетливо представил, как леска рвется, и его еда, которой хватило бы на два дня, уплывает прочь, и его сердце наполнил ужас.
Тиамак снова немного ослабил натяжение лески. Пусть рыба устанет, и тогда он сможет вытащить ее без особых усилий. А пока он будет искать сухой участок земли, чтобы развести костер. Он завернет рыбу в листья майног и наверняка найдет поблизости дикий квиксвид… От этих мыслей Тиамак даже почувствовал вкус приготовленной рыбы. Жара, упрямая буря, его предательство Моргенеса (так он видел ближайшее будущее) и все остальное меркло перед теплым сиянием будущей трапезы. Он снова потянул за леску, радуясь тому, что она выдерживает вес его добычи. Он уже несколько недель не ел рыбы!
Его размышления прервал громкий всплеск, Тиамак поднял голову и увидел, что вдоль берега, примерно в двух хороших бросках камня от его лодки, прошла радужная рябь. Там что-то появилось, а через мгновение он разглядел линию шишек, подобных маленьким островкам, быстро плывущим в его сторону.
Крокодил!  Сердце Тиамака замерло от страха. Его замечательный обед. Он сильно потянул леску, но рыба все еще находилась под днищем и продолжала отчаянно сопротивляться; леска обжигала ладони, когда он пытался вытащить ее на поверхность. Крокодил оставался темным размытым пятном под поверхностью, а движения его мощного хвоста оставляли водовороты на гладкой воде. Периодически появлялась неровная спина, до него оставалось не более сотни локтей, а потом он исчез – крокодил нырнул за его  рыбой!
Времени на раздумья не оставалось. Тиамак понимал, что, если он промедлит еще несколько мгновений, он лишится обеда, рыболовного крючка и лески. Он вдруг почувствовал, как в его пустом желудке просыпается черная ярость, боль сжала виски. Его мать, доживи она до этого момента, едва ли узнала бы своего стеснительного, неуклюжего сына. Если бы она увидела, что он сделал в следующий момент, то поспешила бы в святилище Той, Что Родила Человечество, находившееся у задней стены их хижины, а потом потеряла бы сознание.
Тиамак накинул петлю веревки, закрепленной на рукояти ножа, на собственное запястье и прыгнул в воду. Невнятно ворча от гнева и отчаяния, он едва успел сделать вдох и закрыть рот, прежде чем зеленая мутная вода сомкнулась у него над головой.
Размахивая руками, он сразу открыл глаза. Солнечный свет просачивался сквозь поверхность воды, проникал сквозь плюмажи ила, как сквозь облака. Он бросил быстрый взгляд в сторону темного прямоугольника – днища своей лодки – и увидел, что там зависло блестящее существо. Несмотря на то, что он был охвачен дикой паникой, Тиамак ощутил миг удовлетворения от размеров рыбы, попавшейся на его крючок. Даже его отец посчитал бы ее превосходным уловом!
Тиамак устремился наверх, к своей добыче, но сверкающая рыбина метнулась от него прочь и исчезла с противоположной стороны лодки. Леска туго натянулась вдоль деревянного корпуса. Вранн отчаянно за нее дернул, но она так сильно прижалась к корпусу, что Тиамак никак не мог удобно за нее ухватиться. Он закашлялся от ужаса, посылая во все стороны пузыри. Скорее, он должен спешить! Крокодил будет рядом очень скоро!
Удары сердца гулко отдавались у него в ушах, пальцам никак не удавалось ухватить леску, рыба оставалась невидимой, словно у нее возникло извращенное желание если уж страдать, то с ним вместе, а паника делала Тиамака неуклюжим. Наконец, он сдался и оттолкнулся в сторону от дна лодки, чтобы подняться на поверхность. Он не сумел поймать рыбу. Пора спасать себя.
Слишком поздно! 
Темная тень скользнула мимо него и рванулась из-под лодки вверх. Крокодил оказался не самым крупным из всех, что ему доводилось видеть, но явно был самым большим из всех, с кем Тиамак находился вместе в воде. Белый живот прошел над ним, и сужавшийся к концу хвост небрежно задел его, отбросив в сторону.
Тиамаку уже не хватало дыхания, в груди начало жечь, воздух стремился пузырями вырваться наружу, в мутную воду. Он заработал ногами, перевернулся, ощущая давление на глаза, и увидел силуэт крокодила, похожий на тупую стрелу, который устремился в его сторону, раскрыв страшные челюсти. Тиамак успел увидеть красную темноту и бесконечные ряды зубов, резко развернулся и взмахнул рукой, глядя на ужасающе медленное движение ножа сквозь толщу воды. Рептилия задела его ребра, оцарапав жесткой шкурой, пока он пытался свернуть в сторону. Его нож неглубоко вошел в бок, скользнул по шкуре и отскочил. Черно-коричневое облако сопровождало крокодила, который стал описывать возле лодки круг. Легкие Тиамака теперь казались ему невероятно огромными, они упирались в ребра, перед глазами у него появились темные пятна. Почему он такой глупец? Он не хотел умирать таким образом – утонуть и быть съеденным крокодилом!
Когда Тиамак попытался выбраться на поверхность, он ощутил мощное давление на ногу, а в следующее мгновение его потащило вниз. Нож выскользнул из его пальцев, он отчаянно размахивал руками и лягался свободной ногой, пока крокодил тащил его к темному речному дну. С его губ сорвалось облачко пузырьков, а перед глазами возникли лица Старейшин его племени, Могаиба и Роахога, Поттера и всех остальных, они смотрели на Тиамака под его тускнеющим взглядом, всем своим видом выражая презрение к его идиотизму.
Веревка от ножа была все еще привязана к его запястью, и, по мере того как Тиамак опускался в речную мглу, он пытался подтянуть к себе рукоять. Наконец его пальцы на ней сомкнулись, он собрал все силы, наклонился вперед, сопротивляясь движению вниз, и задел пальцами кривые зубы, а потом нашел кончиком ножа кожистое веко и надавил на него. Голова чудища дернулась, крокодил еще сильнее стиснул челюсти, и ногу Тиамака обожгло болью, а сердце отчаянно сжалось. Еще несколько драгоценных пузырьков воздуха вырвалось изо рта Тиамака. И тогда он надавил на рукоять ножа изо всех сил, а в голове у него завертелись обрывки слов и лиц.
Затем крокодил разжал челюсти, Тиамак изо всех сил рванулся в сторону и успел высвободить ногу, прежде чем крокодил снова сомкнул челюсти. Вода вокруг окрасилась кровью. Тиамак уже не чувствовал ногу ниже колена, а верхняя часть горела от боли, но жжение в легких было еще сильнее. Между тем крокодил по спирали уходил вниз, к речному дну. Тиамак попытался подняться вверх, к еще не забытому солнцу, но почувствовал, что искра жизни в нем умирает.
Он преодолел множество степеней мглы, прежде чем добрался до света.
На сером небе висела дневная звезда, ветер стих, и заросли рогоза стояли совершенно неподвижно. Тиамак втянул в себя возвращавший жизнь жаркий болотный воздух и всплыл на поверхность, но почти сразу стал снова опускаться, когда вода начала заполнять его легкие, словно река, разрушившая плотину и вырвавшаяся на просторы долины. Перед глазами у него вспыхивали яркие точки всех цветов радуги, пока не возникло ощущение, что он познал какой-то главный секрет. А еще через мгновение совсем рядом он увидел свою лодку, слегка подрагивавшую на воде, и все откровения исчезли. Тиамак почувствовал, как болезненная тьма ползет по его спине, подбираясь к голове, и медленно поплыл к лодке, тело неожиданно перестало болеть, и, казалось, осталась только голова, дрейфовавшая на поверхности воды. Он добрался до борта плоскодонки, вцепился в него, собираясь с духом, потом перевалился внутрь, сильно поцарапав шею, но ему было все равно. Только теперь им полностью овладела темнота, Тиамак перестал сопротивляться и погрузился в нее.

* * *

Тиамак пришел в себя и увидел, что небо стало красным, как кровь, над болотом разгуливал горячий ветер, и ему показалось, будто пылающее небо пробралось ему в голову – и она горит, точно горшок, только что вынутый из печи для обжига. Пальцами, неуклюжимыми, как кусочки дерева, он взял запасную набедренную повязку со дна лодки и перевязал изувеченную ногу, он не знал, насколько сильно она пострадала, – от колена до ступни нога была залита кровью. Он отчаянно старался сохранить сознание, чувствуя, что находится на грани обморока, и равнодушно думая о том, когда снова сможет ходить, а потом подполз к борту лодки и потянул к себе леску, все еще уходившую в воду. Из последних сил он сумел перевалить серебряную рыбу через корму и бросил ее на дно лодки, рядом с собой. Глаза у рыбы были открыты, как и рот, будто она пыталась задать Смерти вопрос.
Тиамак перевернулся на спину, посмотрел в фиолетовое небо и тут услышал далекий гром. По его лихорадочно горевшей коже ударили первые капли дождя. Тиамак улыбнулся и снова погрузился в темноту.

* * *

Изгримнур встал со скамьи, подошел к камину и повернулся так, чтобы погреть спину. Он собирался вскоре отправиться спать, но сначала хотел погрузиться в теплое облако и только потом вернуться в проклятую келью, где у него мерзла даже задница.
Он прислушивался к приглушенным разговорам – в общей комнате собралось много народа – и восхищался разнообразием языков и акцентов. Санцеллан Эйдонитис сам по себе являлся отдельным миром, даже в большей степени, чем Хейхолт, но герцогу ни на шаг не удалось приблизиться к своей цели, хотя разговоры здесь велись на самые разные темы.
Изгримнур бродил почти все утро и день по бесконечным залам, пытаясь узнать хоть что-нибудь о подозрительной паре монахов или получить хоть какие-то сведения, которые помогли бы ему выйти на след Мириамель. Но поиски не принесли успеха, лишь напомнили о могуществе Матери Церкви. Он был так огорчен из-за невозможности узнать, где находится принцесса, что ближе к вечеру окончательно покинул Санцеллан Эйдонитис.
Герцог поужинал в гостинице, расположенной по пути к горе Санцеллан, и неспешно зашагал к Залу Фонтанов, чего не делал уже много лет. Они с Гутрун посетили фонтаны в первый раз перед свадьбой, когда прибыли в Наббан во время традиционного брачного паломничества, принятого в семье Изгримнура. Ослепительная игра воды и непрерывная музыка наполнили его приятной меланхолией, хотя его по-прежнему наполняли тоска и тревога за жену, впервые за последние несколько недель он мог думать о ней, не чувствуя одуряющей боли. Она наверняка  в безопасности – как и Изорн. Он говорил себе, что должен в это верить, – ничего другого ему не оставалось. Остальная часть его семьи, другой сын и две дочери остались на попечении опытного тана Тоннруда в Скогги. В тех случаях, когда все становилось неопределенным, нужно было верить в милосердие Господа.
После прогулки Изгримнур вернулся в Санцеллан, он заметно успокоился и был полон решимости возобновить поиски. Его спутники во время утренней трапезы уже поели, но рано ушли; старый Септес объяснил, что они живут по «сельскому режиму». Герцог сидел и слушал разговоры соседей, но тщетно.
Большая часть сплетен – пусть и с огромной осторожностью – касалась отношения Ликтора Ранессина к тому, что Бенигарис стал герцогом Наббана, и насколько он считает это законным. Разумеется, Ликтор не сможет ничего изменить – Бенигарис в любом случае останется сидеть на троне, но Дом Бенидривин и Мать Церковь уже давно сумели достичь нелегкого баланса, необходимого для управления Наббаном. Многие опасались, что Ликтор может совершить необдуманный поступок, например, обвинит Бенигариса на основании слухов в том, что новый герцог предал отца или не защитил его должным образом во время сражения у Наглимунда, но наббанайские священники – те, что выросли в Санцеллане, – сразу принимались заверять гостей, что Ранессин благородный и дипломатичный человек. Ликтор, говорили они, примет правильное решение.
Герцог Изгримнур помахал полами сутаны, рассчитывая направить теплый воздух внутрь. Если бы только честь и дипломатичность Ликтора могла решить все  проблемы…
«Конечно! Вот же решение! Будь прокляты мои невежественные глаза за то, что я не увидел очевидного раньше! – Изгримнур хлопнул ладонью по своему бедру и довольно рассмеялся. – Я поговорю с Ликтором. В любом случае, он не выдаст мою тайну. Как и секрет Мириамель. Если у кого-то и достаточно власти, чтобы ее найти, не привлекая внимания к поискам, то это у его святейшества».
Герцог почувствовал себя гораздо лучше, повернулся и еще несколько раз потер руки перед огнем, а затем решительно зашагал по полированному деревянному полу общей комнаты.
Его внимание привлекла небольшая толпа возле распахнутых дверей с аркой, около которых стояли несколько монахов; другие собрались на балконе снаружи, и холодный воздух проникал в общую комнату. Многие из тех, что находились внутри, начали протестовать или перешли поближе к огню. Изгримнур направился к двери, спрятав руки в огромных рукавах сутаны, чтобы выглянуть из-за спины последнего монаха.
– Что происходит? – спросил он.
Герцог разглядел несколько дюжин мужчин во внутреннем дворе внизу, половина из них были всадниками. Впрочем, он не увидел в этом ничего необычного: они двигались спокойно и неторопливо, пешие воины, стражники Санцеллана, приветствовали прибывших гостей.
– Советник Верховного короля, – ответил стоявший перед Изгримнуром монах. – Его зовут Прайрат. Когда-то он здесь служил – в Санцеллан Эйдонитисе, я имею в виду. Говорят, он очень умен.
Изгримнур стиснул зубы, с трудом подавив крик гнева и удивления. Герцог чувствовал, как в нем закипает ярость, и привстал на цыпочки, чтобы получше разглядеть прибывший отряд, и увидел маленькую лысую голову священника, а потом алый плащ, который выглядел оранжевым в свете факелов у ворот. Изгримнур задумался о том, как бы подобраться поближе к Прайрату и вонзить нож в сердце предателя. О добрый Господь, как было бы замечательно!
«И что это даст, если не считать того, что убрать мерзкого Прайрата с лица земли будет очень полезно, – подумал герцог. – Так я не найду Мириамель, и мне не удастся сбежать, чтобы продолжить ее поиски. Не говоря уже о том, что может произойти, если Прайрат не умрет, – быть может, у него есть какой-то магический щит».
Нет, так не пойдет. Если он сумеет встретиться с Ликтором, то обязательно расскажет ему обо всех преступлениях красного священника, ставшего главным советником Верховного короля. А что Прайрат здесь вообще делает?
Изгримнур, тяжело ступая, направился в свою келью, однако его не покидали мысли о несостоявшемся убийстве.
Находившийся двадцатью локтями ниже Прайрат посмотрел вверх, на балкон общей комнаты, словно кто-то позвал его по имени, черные глаза напряженно блестели, бледная голова сияла, точно поганка, в тени у ворот. Монахи в общей комнате, отделенные от Прайрата расстоянием и темнотой, не смогли увидеть улыбки, промелькнувшей по изможденному лицу священника, но ощутили внезапный порыв холодного воздуха, пронесшегося по Санцеллан Эйдонитису, от которого взметнулись плащи стражников. У монахов на балконе на руках выступили мурашки, и они поспешили обратно в общую комнату, плотно прикрыли дверь на балкон и постарались оказаться поближе к огню.

Глава 12. Полет птицы

Саймон и его спутники оставили троллей позади и теперь ехали на юго-восток вдоль подножия Тролльфелса, прижимаясь к его основанию, точно ребенок, опасающийся войти в более глубокую воду. Справа расстилались Белые Пустоши.
В середине серого дня, когда они медленно вели своих лошадей по узкой неровной каменной тропе, переходя через ручьи, впадающие в озеро Голубой Глины, впереди взлетела стая журавлей с такими оглушительными криками, что небо, казалось, задрожало. Птицы промчались над головами всадников, а потом все как одна резко повернули и скрылись на юге.
– Они отправились в свое путешествие на три месяца раньше, чем следует, – грустно сказал Бинабик. – Это неправильно, совсем неправильно. Весна и лето отступили, точно разбитая армия.
– Но погода не стала холодней, чем когда мы ехали в сторону Урмшейма, – заметил Саймон, крепко держа поводья Искательницы.
– Это было в конце весны, – проворчал Слудиг, старательно обходя скользкие камни. – А теперь середина лета.
Саймон немного подумал.
– Да, – кивнул он.
Они остановились на дальнем берегу ручья, чтобы подкрепиться провизией, которую им оставили тролли. Солнце было серым и каким-то далеким. «Интересно, – подумал Саймон, – где я окажусь, когда наступит следующее лето, – если  оно вообще придет».
– А Король Бурь может сделать так, чтобы зима оставалась вечной? – спросил он.
Бинабик пожал плечами.
– Этого я не знаю, – ответил он. – Но пока что он сумел превратить в зиму месяцы ювен и тьягар. Давай не будем об этом думать, Саймон. Наша цель не станет легче, если мы будем тревожиться из-за таких вещей. Либо Повелитель Бурь одержит победу, либо нет. От нас тут мало зависит.
Саймон неуклюже забрался в седло, завидуя небрежной грации Слудига.
– Я не говорю о том, чтобы остановить зиму, – раздраженно ответил Саймон. – Мне лишь интересно, что он намерен делать. 
– Если бы я мог знать, – Бинабик вздохнул. – Тогда я не стал бы себя проклинать за то, что был нерадивым учеником моего наставника. – Он свистом подозвал Кантаку.
Позднее они остановились еще раз, чтобы собрать хворост, а потом Слудиг начал учить Саймона. Риммер нашел под снегом длинную ветку дерева, разломил ее на две части и обвязал тряпками один конец каждой ветки, чтобы получилась удобная рукоять.
– А почему мы не можем использовать настоящие мечи? – спросил Саймон. – Я ведь не буду сражаться с врагом деревянной дубиной.
Слудиг скептически поднял бровь.
– В самом деле? Ты готов устроить поединок с опытным мечником на скользкой земле? И взять черный меч, который ты в половине случаев не можешь поднять? – Он кивком показал на Шип. – Я понимаю, что путешествие получилось долгим. Холодным и трудным. Но неужели ты так спешишь умереть, Саймон?
Саймон не отвел взгляда.
– Я не такой уж неловкий, – проворчал он. – Ты сам так говорил. К тому же Эйстан меня кое-чему научил.
– За две недели? – Во взгляде Слудига появился смех. – Ты отважен, Саймон, и удачлив – нельзя забывать о таком даре, – но я постараюсь сделать из тебя отличного бойца. Следующий противник, с которым тебе, возможно, придется сражаться, будет не чудовищем гюне, а воином в доспехах. А теперь возьми свой новый меч и попытайся меня ударить.
Он подтолкнул ногой ветку к Саймону, а сам взял вторую. Саймон поднял «оружие» и стал медленно двигаться по кругу. Риммер оказался прав, земля под снегом оказалась предательски скользкой. Он даже не сумел нанести ни одного удара, как его ноги поехали вперед, он плюхнулся на снег и некоторое время сидел, мрачно глядя на Слудига.
– Не стоит смущаться, – сказал Слудиг, сделав шаг вперед и приставив конец ветки к груди Саймона. – Когда ты упадешь – а воины спотыкаются и падают во время сражений, – ты должен постараться как можно быстрее поднять свое оружие, в противном случае ты едва ли доживешь до того момента, когда сможешь возобновить схватку.
Саймон не нашел ошибок в рассуждениях риммера, оттолкнул рукой его дубинку и встал на колени. Затем поднялся на ноги и снова принялся кружить около Слудига.
– Зачем ты так поступаешь? – спросил Слудиг. – Почему не атакуешь?
– Потому что ты быстрее, чем я, – ответил Саймон.
– Хорошо. Ты прав. – Закончив фразу, Слудиг нанес быстрый удар Саймону под ребра. – Однако ты должен постоянно сохранять равновесие. А я сумел выбрать момент, когда ноги у тебя скрестились. – Он нанес новый удар, но на этот раз Саймон сумел увернуться и тут же атаковал Слудига, но тот отбил его выпад в сторону.
– Вот теперь ты учишься, воин Саймон! – воскликнул Бинабик.
Он сидел у только что разгоревшегося костра, почесывал шею Кантаке и наблюдал за схваткой на дубинках. Волчица выглядела очень довольной – то ли ей нравилось, как он ее чешет, то ли она наслаждалась поединком Саймона и Слудига, она вывалила наружу розовый язык, а мохнатый хвост подергивался от удовольствия.
Саймон и Слудиг поработали около часа. Саймону не удалось нанести ни одного удара, зато сам он получил множество. Наконец он присел отдохнуть на плоский камень возле костра и с радостью сделал глоток кангканга из меха Бинабика. Он уже собрался это повторить, но Бинабик отобрал у него мех.
– Я поступил бы не как твой друг, если бы позволил тебе напиться, Саймон, – твердо сказал тролль.
– У меня ребра болят, – пожаловался Саймон.
– Ты еще молодой, и твои синяки быстро заживут, – ответил Бинабик. – В некотором смысле я отвечаю за твою безопасность.
Саймон скорчил гримасу, но спорить не стал. Ему было приятно, что кто-то о нем заботится, хотя ему и не очень нравилась форма, которую принимала эта забота.

Они еще два дня ехали вдоль холодных предгорий Тролльфелса – и еще два вечера, которые Саймон стал называть «избиением поваренка», – все это не слишком способствовало улучшению его настроения. Всякий раз оказываясь на влажной земле после очередного удара и чувствуя, как очередная часть его тела начинает болеть сильнее, Саймон раздумывал, не сказать ли Слудигу, что он хочет закончить обучение, но бледное лицо Эйстана заставляло его снова вставать на ноги. Стражник говорил, что Саймон должен этому научиться, чтобы защищать себя, а также спасать других. Эйстан даже не пытался объяснить, почему он так считает, – эркинландер не любил ненужных слов, но часто повторял, что «сильные всегда обижают слабых, а так быть не должно».
Саймон вспомнил о Фенгболде, союзнике Элиаса. Во главе вооруженного отряда он сжег целую область своего графства, убивая людей направо и налево, – только из-за того, что гильдия ткачей не подчинилась его воле. Сейчас Саймон испытал стыд за то, что восхищался Фенгболдом и его красивыми доспехами. Головорез – вот подходящее имя для графа Фальшира и ему подобных – в том числе Прайрата, хотя красный священник куда более изощренный и пугающий негодяй. Саймон чувствовал, что Прайрат не получает такого же извращенного удовольствия от своей способности раздавить кого-то, как герцог Фенгболд или его приспешники, скорее, священник использовал свою силу с равнодушной жестокостью, чтобы уничтожать препятствия, стоящие между ним и его неизвестными целями. Но, так или иначе, он оставался бандитом.
Не раз и не два образ лысого священника заставлял Саймона подниматься и вновь вступать в схватку со Слудигом. Тот, сосредоточенно прищурившись, начинал отступать, пока ему не удавалось взять ярость Саймона под контроль настолько, чтобы они могли нормально продолжить урок. Мысли о Прайрате напоминали Саймону, почему ему необходимо учиться сражаться, – впрочем, он понимал, что едва ли владение мечом окажется полезным против алхимика, но зато поможет уцелеть достаточно долго, чтобы потом до него добраться. Священнику предстояло ответить за множество преступлений, но смерть доктора Моргенеса и изгнание Саймона из собственного дома были достаточными причинами, чтобы лицо Прайрата возникало перед глазами Саймона даже в те моменты, когда он скрещивал дубинки со Слудигом в снегах Белой Пустоши.
Вскоре на рассвете четвертого дня после того, как они покинули озеро Голубой грязи, Саймон проснулся, дрожа под не слишком надежным одеялом из сложенных ветвей, где они вчетвером провели ночь. Кантака, лежавшая поперек его ног, вышла наружу вслед за Бинабиком, и, лишившись ее тепла, Саймон выбрался в кристальный холод утра, стуча зубами и вытряхивая из волос сосновые иголки.
Слудига нигде не было видно, а Бинабик сидел на заснеженном камне возле остатков вчерашнего костра и смотрел в восточное небо, словно изучал свет солнца. Саймон проследил за его взглядом, но увидел лишь бледное солнце, выползавшее из-за последних пиков Тролльфелса.
Кантака, лежавшая у ног тролля, приподняла косматую голову, когда Саймон шел к ним по хрустящему снегу, а потом снова положила ее на передние лапы.
– Бинабик? С тобой все в порядке? – спросил Саймон.
Казалось, тролль его не услышал, но потом медленно повернулся, и на его лице появилась слабая улыбка.
– Хорошего тебе утра, друг-Саймон, – сказал он. – Я чувствую себя прекрасно.
– Правда… ты так смотрел…
– Взгляни-ка. – Бинабик вытащил короткий толстый палец из длинного рукава куртки и указал на восток.
Саймон повернулся и, прикрыв ладонью глаза, посмотрел в ту сторону, куда указал тролль.
– Я ничего не вижу, – признался он.
– Посмотри более внимательно. Взгляни на последний пик, стоящий справа. Вон там. – Он показал на ледяной склон, погруженный в тень, – солнце находилось за ним.
Саймон долго смотрел в указанном направлении, не желая признавать поражение. За мгновение до того как сдаться, он кое-что заметил: темные линии, подобные граням драгоценного камня под ровной поверхностью склона горы. Он прищурился, пытаясь разглядеть детали.
– Ты имеешь в виду тени? – наконец спросил он. Бинабик кивнул, и теперь на его лице появилось восторженное выражение. – Ну, – потребовал Саймон, – что это такое?
– Это больше, чем тени, – спокойно ответил Бинабик. – То, что ты сейчас видишь, это башни утраченного города Тумет’ай.
– Башни внутри горы? И что такое «Тоома’тай»?
Бинабик насмешливо нахмурился.
– Саймон, ты уже слышал это имя несколько раз. Что за ученика взял себе доктор Моргенес? Ты помнишь, как я разговаривал с Джирики про «Уа’киза Тумет’ай ней-Р’и’анис»?
– Ну что-то вроде того, – с сомнением ответил Саймон. – И что это значит?
– Песнь о падении города Тумет’ай, одного из величайших Девяти городов ситхи. В песне рассказывается история о том, как был оставлен Тумет’ай. А тени, которые ты видишь, это башни, уже тысячи лет находящиеся в плену у льда.
– Правда? – Саймон смотрел на темные вертикальные полосы, проступавшие, точно пятна, под молочно-белым льдом. Он пытался представить башни, но у него никак не получалось. – А почему город брошен?
Бинабик провел рукой по меховому боку Кантаки.
– На то было много причин, Саймон. Если хочешь, я расскажу тебе часть этой истории позднее, когда мы отправимся дальше. Это поможет нам приятно провести время.
– Почему они вообще построили город на ледяной горе? – спросил Саймон. – Мне кажется, что это глупо.
Бинабик поднял на него недовольный взгляд.
– Саймон, ты говоришь с тем, кто родился и вырос в горах, и, я полагаю, ты в состоянии это помнить. Часть взросления состоит в том, чтобы сначала думать, а уже потом произносить какие-то слова.
– Извини. – Саймон постарался скрыть озорную улыбку. – Я не знал, что троллям нравится жить там, где они живут.
– Саймон, – сурово сказал Бинабик, – я думаю, что сейчас самое время седлать лошадей.
– Итак, Бинабик, – наконец сказал Саймон, – что такое Девять городов?
Они ехали уже около часа, удаляясь от подножия гор и углубляясь в огромное белое море Пустошей по Старой дороге Тумет’ай, как ее называл Бинабик, – широкому тракту, когда-то соединявшему скованный льдами город с его сестрами на юге. Теперь от дороги мало что осталось, лишь редкие крупные камни по обе стороны тропы, да редкие участки, мощенные булыжником, проступавшим из-под снега.
Саймон уже перестал задавать вопросы, чтобы узнать, что произошло дальше, – его голова наполнилась множеством странных имен и названий мест, и он уже не мог удерживать хотя бы одну новую мысль – но невыразительная местность, бесконечные снежные поля, испещренные грустными рощицами, заставляли его жаждать новых историй.
Бинабик, продолжавший ехать немного впереди, прошептал что-то Кантаке. Выпуская плюмажи быстро исчезавшего пара, волчица остановилась, дожидаясь, когда их догонит Саймон. Кобыла Саймона сразу отшатнулась в сторону, и, пока Кантака миролюбиво смотрела в сторону, Саймон потрепал лошадь по шее и негромко заговорил с ней, стараясь успокоить. Вскоре она продолжала путь, периодически недовольно фыркая. Ну а Кантака вообще не обращала на нее внимания, волчица неторопливо шагала вперед, низко опустив голову и нюхая снег.
– Ты моя хорошая, Искательница, хорошая. – Саймон провел ладонью по холке лошади, чувствуя, как перекатываются мощные мышцы под его пальцами.
Он дал ей имя, и она его слушается! Он почувствовал, как его наполняет спокойная радость. Теперь это его лошадь.
Бинабик заметил гордое выражение лица Саймона и улыбнулся.
– Ты выказал ей уважение. И это очень хорошо, – сказал он. – Люди часто думают, что те, кто им служит, стоят ниже в развитии или просто слабее их. – Он рассмеялся. – Таким людям неплохо бы получить такого скакуна, как Кантака, способного при желании их съесть. Тогда они познали бы скромность. – Он почесал спину Кантаки, и волчица остановилась на несколько мгновений, наслаждаясь вниманием, а потом двинулась дальше.
Слудиг, ехавший чуть впереди, оглянулся.
– Ха! Ты станешь не только отличным бойцом, но и всадником, не так ли? Наш друг Снежная Прядь – самый отважный из всех кухонных мальчишек на свете!
Смущенный Саймон нахмурился, чувствуя, как натянулся шрам на щеке.
– Меня не так зовут, – проворчал он.
Слудиг лишь рассмеялся в ответ на его смущение.
– А что не так с именем Саймон Снежная Прядь? – осведомился Слудиг. – Ты ведь добыл его в честной схватке.
– Если оно тебе не нравится, Саймон-друг, – доброжелательно заговорил Бинабик, – мы можем придумать другое. Но Слудиг сказал правильно: ты получил это имя с честью, тебе дал его Джирики из Высокого дома ситхи. А они видят будущее лучше смертных – во всяком случае, в некоторых вещах. Как и многие другие дары, имя нельзя отбрасывать с легкостью. Ты помнишь, как держал Белую стрелу над рекой?
Саймону не пришлось особо напрягаться. Тот момент, когда он упал в бурные воды Эльфвента, несмотря на множество странных приключений, пережитых им с тех пор, по-прежнему оставался темным пятном в его воспоминаниях. Конечно, дело в идиотской гордости – другой стороны природы олуха, – заставившей его прыгнуть в воду. Он пытался показать Мириамель, как мало ценит дары ситхи. От мыслей о собственной глупости ему стало не по себе. Каким ослом он был! Как мог рассчитывать, что Мириамель проявит к нему интерес?
– Я помню, – только и сказал он, но радость, которую он ощущал, исчезла. Любой может скакать на лошади, даже олух. Чем тут особенно гордиться: он всего лишь успокоил боевую лошадь. – Ты обещал рассказать мне о Девяти городах, Бинабик, – вяло проговорил Саймон.
Тролль приподнял бровь, услышав мрачный голос Саймона, но ничего не стал говорить. В ответ он остановил Кантаку.
– Повернитесь и посмотрите назад, – предложил он Саймону и Слудигу.
Риммер нетерпеливо фыркнул, но сделал, как просил Бинабик.
Солнце выбралось из объятий гор, и теперь его косые лучи касались восточных пиков, расцвечивая огнем их ледяные щеки и отбрасывая глубокие тени в расселины. Плененные башни, на рассвете казавшиеся лишь темными полосами, теперь сияли мягким красноватым светом, словно по холодным артериям гор текла кровь.
– Смотрите внимательно, – сказал Бинабик. – Быть может, никому из нас больше не доведется увидеть нечто подобное. Тумет’ай был местом высокой магии, как и все величественные города ситхи. Теперь уже никто не построит таких городов! – Тролль сделал глубокий вдох и вдруг неожиданно запел:

T’seneí mezuy’eru, 
Iku’dosaju-rhá, 
O do’ini he-huru. 
Tumet’ai! Zi’inu asuná! 
Shemisayu, nun’ai temuy’á… 

Голос Бинабика заполнил безветренное утро, исчезая без малейшего эха.
– Это начало песни о падении города Тумет’ай, –  торжественно сказал он. – Очень старая песня, из которой я знаю всего несколько строк. Вот что значит то, что я спел:

Алые и серебряные башни, 
Герольды утренней звезды, 
Вы скрылись в холодных тенях. 
Тумет’ай! Чертог Рассвета! 
Первым будет оплакан и последним забыт… 

Тролль покачал головой.
– Мне очень трудно превратить поэзию ситхи в обычные слова, в особенности не на моем родном языке. Надеюсь, ты меня простишь. – Он грустно усмехнулся. – В любом случае, большая часть песен ситхи рассказывает о потерях и памяти. Разве я, проживший так мало, могу сделать так, чтобы их слова пели?
Саймон смотрел на почти невидимые башни, исчезавшие под оковами льда.
– А где те ситхи, что здесь жили? – спросил он, продолжая слышать скорбные слова песни Бинабика: «Вы скрылись в холодных тенях». 
Он чувствовал, как эти тени сжимают его сердце, подобно ледяным цепям. Вы скрылись в холодных тенях.  Шрам на лице, оставленный кровью дракона, начал пульсировать.
– Туда, куда неизменно уходят ситхи, – ответил тролль. – В другие, не такие замечательные места. Они умирают или скрываются в тенях, или живут, что-то утратив. – Он замолчал, стараясь подыскать нужные слова. – Они принесли в мир много красоты, Саймон, и восхищались красотой нашего мира. Уже множество раз говорилось, что он становится хуже, когда уходят ситхи. У меня нет знаний, чтобы это подтвердить или опровергнуть. – Он погрузил руки в густой мех Кантаки, призывая ее снова начать движение, и она рысью побежала дальше, удаляясь от гор. – Я хочу, чтобы ты запомнил это место, Саймон… но не для того, чтобы предаваться печали. В нашем мире все еще остается много красоты.
Слудиг сотворил знак Дерева на своей груди, обтянутой плащом.
– Я не могу сказать, что разделяю твою любовь к магическим местам, тролль. – Он щелкнул поводьями, направляя свою лошадь вперед. – Добрый Господь Усирис пришел, чтобы избавить нас от язычества. И совсем не случайно, что демоны, угрожающие нашему миру, кузены тех ситхи, о которых ты скорбишь.
Саймон вдруг почувствовал, что его наполняет гнев.
– Ты говоришь глупости, Слудиг. А как же Джирики? Он, по-твоему, демон?
Риммер повернулся к Саймону, и на его губах появилась грустная улыбка.
– Нет, юноша, но он вовсе не тот волшебный друг и защитник, каким тебе представляется. Джирики старше и сложнее, чем ты можешь представить. Как и многие другие подобные существа, он опаснее, чем смертные могут подумать. Один лишь Господь знает, что Он сделал, чтобы увести ситхи из этих земель. Джирики был с нами честен, но его народ никогда не сможет жить рядом с нами. Мы слишком сильно отличаемся друг от друга.
Саймон прикусил язык, чтобы не давать гневного ответа, и обратил взгляд к снежной тропе, вытянувшейся перед ними.
Они ехали в тишине, которую нарушало лишь их дыхание и скрип копыт на снегу.
– Тебе сопутствует редчайшая удача, Саймон, – наконец заговорил Бинабик.
– Ты о том, что меня преследуют демоны? – проворчал Саймон. – Или про то, что моих друзей постоянно убивают?
– Пожалуйста. – Тролль успокаивающе поднял маленькую руку. – Я имел в виду совсем другое. Очевидно, что мы прошли ужасный путь. Нет, я имел в виду, что ты видел три из Девяти великих городов. Лишь немногие смертные могут так сказать про себя и не солгать.
– Какие три? – спросил Саймон.
– Тумет’ай – ты видел то, что от него осталось, – теперь, когда город похоронил лед. – Тролль принялся считать на пальцах. – Да’ай Чикиза, в лесу Альдхорт, где я получил ранение стрелой. И сам Асу’а, кости которого стали фундаментом для Хейхолта, где прошло твое детство.
– Ситхи построили там Башню Зеленого ангела. И она стоит до сих пор, – сказал Саймон, вспоминая бледный пик, устремленный к небу. – Я постоянно на нее забирался. – Он немного подумал. – И еще одно место… оно называлось Энки… Энки?..
– Энки э-Шао’сэй? – подсказал Бинабик.
– Да. Энки э-Шао’сэй тоже один из великих городов?
– Да, – кивнул Бинабик. – Однажды мы увидим его руины – если они сохранились, – он должен находиться рядом со Скалой Прощания. – Он наклонился вперед, когда Кантака перепрыгнула через небольшой холмик.
– Я его уже видел, – сказал Саймон. – Джирики показал мне в зеркале. Он был красивым – зелень и золото. Джирики называл его городом Лета.
Бинабик улыбнулся.
– Значит, ты видел четыре, Саймон. Лишь немногие из самых мудрых могли бы такое сказать, даже прожив долгую жизнь.
Саймон задумался над словами Бинабика. Кто бы мог подумать, что уроки Моргенеса окажутся такими важными? Старые города и старые истории стали частью его жизни. Как странно, что будущее неразделимо с прошлым и сошлось в настоящем, точно огромное колесо…
Колесо. Тень колеса… 
Перед его мысленным взором возник образ из сна, огромный черный круг, непреклонно опускавшийся вниз, огромное колесо, что сметало все на своем пути. Каким-то образом прошлое пробивалось к настоящему, отбрасывая длинную тень на будущее…
Что-то появилось в его сознании, но он никак не мог до него дотянуться, какая-то оккультная форма, которую он чувствовал, но не узнавал. Что-то про сны о Прошлом и Будущем…
– Мне нужно знать больше, Бинабик, – наконец сказал он. – Но я должен так много понять, я просто не в состоянии все запомнить. Что произошло в остальных городах? – Его отвлекло движение на небе впереди, там перемещались темные очертания, подобные листьям, которые швыряет ветер.
Саймон прищурился и понял, что это всего лишь стая птиц.
– Знать о прошлом полезно, Саймон, – сказал Бинабик, – но главное – понимать, какие вещи важны, а какие – нет, именно так мудрых можно отличить от всех остальных. И все же хотя имена Девяти городов едва ли тебе пригодятся, я их назову. Когда-то их знали даже дети в колыбели.
Асу’а, Да’ай Чикиза, Энки э-Шао’сэй и Тумет’ай ты уже знаешь. Джина-Т’сеней, оказался на дне южного моря. Руины Кементари находятся где-то на острове Варинстен, там родился твой король Престер Джон, но никто, насколько мне известно, не видел их уже много лет. Так же, как Мезуту’а и Хикехикайо, что затерялись в северо-западных горах Светлого Арда. И последний, Наккига, теперь, когда я о нем вспомнил, скажу, что ты также его видел – в некотором смысле…
– Что ты имеешь в виду?
– Наккига – это город, который норны построили много лет назад в тени Стормспайка, еще до того, как скрылись в огромной ледяной горе. Ты посетил его, когда мы втроем шли по Дороге снов, – ты, я и Джелой, но, несомненно, ты не обратил внимания на руины на фоне большой и величественной горы. Так что, в определенном смысле, ты побывал и в Наккиге.
Саймон содрогнулся, вспомнив видения бесконечных ледяных залов внутри Стормспайка, призрачно-белые лица и горящие глаза.
– Это было даже слишком близко, – сказал Саймон, потом прищурился и посмотрел на небо. Там все еще лениво кружили птицы. – Это вороны? – спросил он у Бинабика, указывая рукой в сторону стаи. – Они уже довольно долго кружатся у нас над головами.
Тролль посмотрел вверх.
– Да, вороны, и довольно крупные. – На его губах появилась озорная улыбка. – Быть может, они ждут, что мы упадем замертво, и тогда они смогут утолить голод. К сожалению, нам придется их разочаровать, не так ли?
– Может быть, они поняли, что я ужасно проголодался, – проворчал Саймон. – И долго не протяну.
Бинабик серьезно кивнул.
– Какой же я беспечный, – сказал он. – Конечно, Саймон, ты уже давно ничего не ел, клянусь костями Чукку! Бедняга! Целый час назад! Наверное, твой путь близится к ужасному концу. – Закончив дразнить Саймона, он принялся рыться в заплечном мешке, придерживаясь за спину Кантаки другой рукой. – Быть может, я найду для тебя немного сушеной рыбы.
– Благодарю, – ответил Саймон, стараясь, чтобы в его голосе прозвучала радость, – в конце концов, любая еда лучше, чем ее полное отсутствие.
Пока Бинабик продолжал рыться в мешке, Саймон еще раз посмотрел в небо. Стая воронов по-прежнему безмолвно кружила в небе, а ветер бросал их из стороны в сторону, точно рваные тряпки.

* * *

Ворон с важным видом расхаживал по подоконнику, распушив перья, чтобы защититься от холода. Его соплеменники, разжиревшие и обнаглевшие после пиршества над висельниками, хрипло каркали, устроившись всей стаей на ветвях за окном. Никаких других звуков из пустого двора внизу не доносилось.
Продолжая чистить блестящие перья клювом, ворон настороженно косил желтым глазом, поэтому, когда в его сторону, точно выпущенный из пращи камень, полетел кубок, он, взмахнув крыльями, взмыл вверх и присоединился к своим сородичам, сидевшим на ветвях дерева. Помятый кубок описал неровную дугу на каменном полу и остановился. Тонкая темная струйка потекла с подоконника на пол.
– Я ненавижу их глаза, – заявил король Элиас, потянулся за другим кубком и воспользовался им по прямому назначению. – Проклятые, подлые желтые глаза. – Он вытер губы. – Я думаю, они за мной шпионят.
– Шпионят, ваше величество? – медленно переспросил Гутвульф, который не хотел вызвать приступ ярости у короля. – Но зачем птицам шпионить?
Верховный король одарил его взглядом зеленых глаз, и на его бледном лице появилась улыбка.
– О, Гутвульф, ты такой невинный, такой неиспорченный! – Элиас хрипло рассмеялся. – Давай подвинь свой стул поближе. Приятно снова поговорить с честным человеком.
Граф Утаниата выполнил пожелание короля и придвинул свой стул поближе к нему – теперь лишь локоть пространства отделял его от трона из костей дракона. Он старался не смотреть на меч в черных ножнах, висевший на боку Элиаса.
– Я не знаю, что ты имеешь в виду, когда говоришь «невинный», Элиас, – сказал Гутвульф, мысленно выругав себя за холод в голосе. – Видит бог, в свое время мы оба внесли немалый вклад в строительство Часовни Греха. Но, если ты имел в виду невинность в предательстве своего короля и друга, тогда я с радостью принимаю твои слова. – Он надеялся, что его голос прозвучал искренне, – сам он испытывал сомнения.
Уже одно только слово «предательство» заставляло его сердце биться быстрее, и гнилой плод на виселице был лишь одной из причин.
Казалось, Элиас не заметил сомнений Гутвульфа.
– Нет, старый друг, нет. Я именно это и имел в виду. – Он сделал еще один глоток темной жидкости. – В наши дни я могу доверять лишь немногим. У меня тысячи, тысячи врагов. – Король погрузился в раздумья, и на его бледном лице сильнее обозначились морщины, напряжение и усталость. – Как ты знаешь, Прайрат отправился в Наббан, – снова заговорил Элиас. – Так что можешь говорить свободно.
У Гутвульфа вдруг появилась искра надежды.
– Ты подозреваешь Прайрата  в предательстве?
Искра тут же погасла.
– Нет, Гутвульф, ты неправильно меня понял. Просто я знаю, что тебе не по себе в присутствии священника. В этом нет ничего удивительного: прежде я и сам чувствовал себя не слишком уверенно рядом с ним. Но теперь я другой человек. Совсем другой. – Король разразился странным смехом, а потом его голос поднялся до крика: – Хенфиск! Принеси еще – и поспеши, будь ты проклят!
Новый виночерпий короля появился из соседней комнаты, держа полный кувшин в розовых руках. Гутвульф наблюдал за ним с мрачным видом. Он не сомневался, что пучеглазый брат Хенфиск является шпионом Прайрата, но и с ним самим было что-то не так. На лице монаха, казалось, навеки застыла идиотская ухмылка, словно он горел желанием поделиться замечательной шуткой, но никак не мог этого сделать. Однажды граф Утаниата попытался заговорить с ним в коридоре, но Хенфиск только молча на него смотрел с такой широкой улыбкой, что Гутвульфу показалось: еще немного, и его лицо разделится на две половинки. Гутвульф ударил бы любого другого виночерпия за такое высокомерие, но в последнее время граф не знал, как отреагирует Элиас на такой поступок. Кроме того, у полоумного монаха был крайне неприятный вид, его кожа казалась странной – словно кто-то сжег и ободрал верхний слой. Гутвульфу совсем не хотелось к нему прикасаться.
Когда Хенфиск наливал темную жидкость в кубок Элиаса, несколько дымящихся капель упало на руки монаха, но виночерпий даже не вздрогнул, и безумная улыбка не сходила с его губ. Гутвульф с трудом сдержал дрожь. Безумие! Во что превратилось королевство?
Элиас полностью проигнорировал эпизод, он смотрел в окно.
– У Прайрата есть… тайны, – наконец медленно проговорил он, словно тщательно обдумывал каждое слово.
Граф заставил себя слушать внимательно.
– Но только не от меня, – продолжал король, – неважно, понимает он это или нет. Среди прочего, он думает, будто я не знаю, что мой брат Джошуа пережил падение Наглимунда. – Он поднял руку, чтобы успокоить удивленного Гутвульфа. – Еще одна тайна, которая не является тайной: он намерен разобраться с тобой.
– Со мной? – Для Гутвульфа слова короля стали неожиданностью. – Прайрат планирует меня убить? – Вскипевший в нем гнев подпитывался страхом.
Король улыбнулся, и его губы раздвинулись, обнажив зубы, как у загнанной в угол собаки.
– Уж не знаю, планирует ли он тебя убить, Волк, но он хочет, чтобы ты ему не мешал. Прайрат считает, что я слишком тебе доверяю, по его мнению, я должен прислушиваться только к нему. – Элиас хрипло рассмеялся.
– Но… но Элиас… – Гутвульф был окончательно выведен из равновесия. – И что ты намерен делать?
– Я? – Взгляд короля оставался совершенно спокойным. – Я ничего не намерен делать. Как и ты.
– Что?!
Элиас откинулся на спинку трона, и его лицо на мгновение исчезло в тени огромного черепа дракона.
– Конечно, ты можешь себя защитить, – весело сказал Элиас. – Я лишь хотел сказать, что не могу тебе позволить убить Прайрата, – ну, если предположить, что ты сможешь, в чем у меня нет никакой уверенности. Если откровенно, старый друг, сейчас он для меня важнее тебя.
Слова короля повисли в воздухе и показались Гутвульфу настолько безумными, что у него появилось ощущение, будто это не более чем сон. Но после того как прошло некоторое время, а в зале ничего не изменилось, он заставил себя заговорить.
– Я не понимаю, – признался Гутвульф.
– Ты и не должен. Во всяком случае, пока. – Элиас наклонился вперед, и его глаза стали яркими, как светильник под зеленым стеклом. – Но однажды ты поймешь, Гутвульф. Я надеюсь, ты доживешь до этого момента. Однако сейчас я не могу допустить, чтобы ты мешал Прайрату, поэтому, если хочешь, можешь покинуть замок, и я тебя пойму. Ты единственный друг, который у меня остался. Твоя жизнь важна для меня.
Граф Утаниата собрался рассмеяться в ответ на такое странное заявление, но ему помешало ощущение надвигающегося кошмара.
– Но я не так важен, как Прайрат?
Рука короля метнулась, точно змея, и вцепилась в рукав Гутвульфа.
– Не будь глупцом! – прошипел он. – Прайрат ничто! Важно то, что Прайрат помогает мне делать ! Я уже тебе говорил, что приближаются величайшие события! Но сначала должны наступить… перемены.
Гутвульф посмотрел на лихорадочное лицо короля и понял, как что-то в нем умерло.
– Я чувствую некоторые перемены, Элиас, – мрачно сказал он. – А другие я видел.
Его старый друг посмотрел на него и странно улыбнулся.
– О, ты имеешь в виду замок. Да, некоторые изменения происходят прямо здесь. Но ты все еще не понимаешь.
Гутвульф никогда не отличался терпением и с трудом сдерживал ярость.
– Так помоги мне понять, – взмолился он. – Расскажи, что ты делаешь!
Король покачал головой.
– Ты все равно не поймешь – не сейчас и не так. – Он снова откинулся назад, его лицо скользнуло в тень, и возникло ощущение, что теперь огромная клыкастая голова с пустыми глазницами принадлежит Элиасу.
В зале надолго повисла тишина, и Гутвульф слушал унылые голоса воронов за окном.
– Иди сюда, старый друг, – наконец сказал Элиас, который заговорил медленно и взвешенно. Когда Гутвульф поднял на него взгляд, король наполовину вытащил двуручный меч из ножен. От металла исходило темное сияние, черное и ползучее, серое, подобное пятнистому брюху древней рептилии. Вороны внезапно стихли. – Иди сюда, – повторил король.
Граф Утаниата не мог оторвать от клинка глаз. Остальная часть зала стала серой и нереальной; сам меч, казалось, испускал сияние без света, отчего воздух становился тяжелым, точно камень.
– Ты убьешь меня прямо сейчас, Элиас? – Гутвульф чувствовал, как его слова набирают тяжесть, каждое следующее ему давалось все труднее. – И избавишь Прайрата от проблем?
– Прикоснись к мечу, Гутвульф, – сказал Элиас. Казалось, его глаза разгорались ярче по мере того, как зал погружался во тьму. – Подойди и коснись меча. И тогда ты поймешь.
– Нет, – слабо возразил Гутвульф, с ужасом наблюдавший, как рука помимо его воли тянется к мечу. – Нет, я не хочу прикасаться к этой проклятой штуке… – его рука находилась прямо над уродливым, медленно мерцавшим клинком.
– Проклятая штука? – Элиас рассмеялся, и Гутвульфу показалось, что его голос доносится издалека. Элиас взял руку друга с нежностью любовника. – Ты даже представить не можешь. Тебе известно его имя?
Гутвульф смотрел, как его пальцы медленно прижимаются к подвергшейся множеству ударов поверхности меча. Мертвящий холод начал охватывать его руку, бесчисленные ледяные иголки впивались в его кожу. А вслед за холодом пришла огненная тьма. Голос Элиаса удалялся все быстрее.
– Джингизу  его имя… – говорил король. – Его зовут Скорбь…

И посреди чудовищного тумана, что окутывал его сердце, сквозь саван инея, который проник в глаза, уши и рот, Гутвульф ощутил жуткую песнь триумфа меча. Она звенела у него внутри, сначала мягко, но с каждым мгновением набирая силу, пугающая, могучая музыка, в первые мгновения соответствовавшая его собственным ритмам, а потом их поглотившая – и вот песнь его души превратилась в мрачный триумфальный напев. 
Скорбь пел у него внутри, наполняя его душу. Он услышал, как он закричал его собственным голосом, как будто он сам превратился в меч или меч стал Гутвульфом. Скорбь был живым и кого-то искал. Как искал сам Гутвульф: нет, он не подчинился чуждой мелодии. Они с клинком были единым целым. 
Меч по имени Скорбь искал своих братьев. 
Он их нашел. 
Гутвульф увидел два ослепительно сиявших предмета, совсем близко, но дотянуться до них не мог. Ему отчаянно хотелось находиться рядом с ними, присоединиться к их гордой мелодии, чтобы вместе создавать еще более великую музыку. Он мучительно стремился к ним, то было бескровное, лишенное тепла желание, словно треснувший колокол, пытающийся звонить, как магнит, мечтающий об истинном севере. Всего их было трое, он и два других, три песни, подобных которым он не слышал прежде, но каждая оставалась незаконченной без остальных. Он тянулся к братьям, словно хотел их коснуться, но они были слишком далеко. Их разделяло лишь расстояние. И как бы ни пытался Гутвульф, он не мог их приблизить, воссоединиться с ними. 
Наконец неустойчивое равновесие нарушилось, и его отшвырнуло в пустоту, он начал долгое, долгое падение… 
Он медленно становился собой – Гутвульфом, человеком, рожденным от женщины, – но продолжал падать сквозь тьму. Его охватил ужас. 
Время ускорило свой бег. Он чувствовал, как могильные черви поглощают его плоть, как распадается на части где-то глубоко внутри черной земли, превращаясь во множество частиц, пытавшихся кричать, не имея голоса; и одновременно, подобно порыву ветра, он со смехом летал среди звезд, направляясь в бесконечное количество мест между жизнью и смертью. На миг сама дверь Тайны распахнулась, и в дверном проеме появилась тень, которая его манила… 

Еще долго после того, как Элиас спрятал меч в ножны, Гутвульф, задыхаясь, лежал на ступеньках Трона из костей дракона, его глаза горели от слез, а пальцы бессильно сжимались и разжимались.
– Теперь ты понимаешь? – спросил король, сияя от удовольствия, словно дал отведать другу превосходного вина. – Теперь ты понимаешь, почему я не могу проиграть?
Граф Утаниата медленно поднялся на ноги. Его одежда испачкалась. Он молча отвернулся от своего короля и, пошатываясь, не оборачиваясь, вышел из тронного зала.
– Ты видишь? – крикнул ему вслед Элиас.
Три ворона опустились на подоконник рядом друг с другом, и их желтые глаза пристально смотрели на короля.
– Гутвульф? – Элиас больше не кричал, но его голос разнесся по тронному залу, как колокол. – Вернись, старый друг.

* * *

– Смотри, Бинабик! – воскликнул Саймон. – Что делают птицы?!
Тролль посмотрел – вороны отчаянно кричали, описывая большие круги над каким-то местом.
– Возможно, они чем-то встревожены. – Бинабик пожал плечами. – Я мало про них знаю…
– Нет, они что-то ищут! – возбужденно сказал Саймон, – Да, они что-то ищут! Я знаю! Ты только посмотри на них!
– Они летают вокруг нас. – Бинабику пришлось почти кричать, потому что вороны принялись громко каркать, и их голоса ржавыми клинками рассекали неподвижный воздух.
Слудиг также остановил свою лошадь и посмотрел на необычное представление.
– Если это не какая-то дьявольщина, – прищурившись, заявил он, – то я не эйдонит. В прежние темные времена вороны были птицами Одноглазого… – он смолк, но тут заметил еще что-то. – Вон там! – сказал он, махнув рукой. – Кажется, они преследуют другую птицу?
Теперь и Саймон увидел: маленькая серая птичка металась между черными воронами, постоянно меняя направление полета. И всякий раз на ее пути появлялась большая черная птица. С каждым кругом маленькая птичка слабела, неизбежный конец приближался.
– Воробей! – воскликнул Саймон. – Именно таких птичек держал Моргенес! Они его убьют!
В этот момент вороны поняли, что их жертва почти обессилела, расстояние между птицами сократилось, раздалось торжествующее карканье, но в то самое мгновение, когда казалось, что охота уже окончена, воробей обнаружил кусочек свободного пространства, вырвался из черного кольца и помчался к еловой роще, до которой оставалось около половины фурлонга. Вороны с пронзительными криками бросились в погоню.
– Едва ли такая птица оказалась здесь случайно, – сказал Бинабик, разбирая на две части свой посох, чтобы достать мешочек с дротиками. – Или вороны стали бы так терпеливо нас поджидать. – Он ухватился за мех Кантаки. – Чок, Кантака!  – воскликнул он. – Умму чок! 
Волчица помчалась вперед, разбрасывая в стороны снег мощными лапами. Слудиг ударил каблуками в бока своей лошади и поспешил вслед за троллем. Саймон тихонько выругался, сражаясь с поводьями Искательницы. К тому времени, когда он в них разобрался, лошадь и сама решила догнать Слудига. Саймон наклонился к шее кобылы, и они поскакали по неровному снегу, который летел ему в лицо и слепил глаза.
Вороны кружили над рощей, как стая черных пчел. Бинабик, сумевший их опередить, скрылся за стволами деревьев. Слудиг последовал за ним с копьем наперевес. «Интересно, как риммер будет убивать воронов своим тяжелым копьем», – промелькнуло в голове в Саймона, а в следующее мгновение перед ним возникла стена деревьев. Он натянул поводья, придерживая лошадь, успел наклонить голову и избежать встречи с низкой веткой, но с нее свалился здоровенный ком снега, который попал в его отброшенный назад капюшон и частично за шиворот.
Бинабик стоял рядом с Кантакой в центре рощи, с трубкой, поднесенной ко рту. Щеки тролля надулись, и через мгновение с ветвей вниз рухнула черная тушка – ворон был мертв.
– Вон там! – указал Бинабик.
Слудиг ткнул туда копьем, а Кантака возбужденно залаяла.
Черное крыло пронеслось над лицом Саймона. Ворон ударил в голову Слудига, и его когти беспомощно заскрежетали по металлу шлема. Другой с громким карканьем спикировал вниз, уходя в сторону от копья риммера.
«И почему я не ношу шлем?» – мрачно подумал Саймон, поднимая руку, чтобы защитить ставшие уязвимыми глаза.
Маленькая рощица наполнилась злобными криками птиц. Кантака поднялась на задние лапы, оперлась передними о ствол дерева и затрясла головой так, словно ей уже удалось поймать одного врага.
Что-то маленькое и застывшее, словно снежок, упало в снег. Бинабик опустился на колени у ног риммера и взял комок в руки.
– Птица у меня! – вскричал тролль. – Давайте выбираться на открытое место! Соса, Кантака! 
Бинабик взобрался на спину волчицы, спрятав одну руку под курткой. Он лишь в последний момент успел отклониться в сторону, когда его атаковал очередной ворон, – древко копья Слудига настигло хищную птицу в том самом месте, где только что находилась голова Бинабика, и во все стороны полетели перья. А еще через мгновение волчица вынесла Бинабика из рощи. Саймон и Слудиг поспешили за ней.
Несмотря на злобное карканье за спиной, Саймону показалось, что земля вокруг выглядит удивительно неподвижной. Он оглянулся. Холодные желтые глаза смотрели на него с верхних ветвей, но вороны не стали их преследовать.
– Ты спас птицу? – спросил Саймон.
– Давай отъедем подальше отсюда, – предложил Бинабик. – А потом посмотрим, кого мы спасли.
Когда они остановились, тролль вытащил руку из-под кожаной куртки, осторожно разжал кулак, словно не был уверен в том, что там находится. Птица на его ладони была мертва, ну, или почти мертва. Воробей лежал на боку, из ран сочилась кровь. К его лапке был прикреплен кусочек пергамента.
– Я так и думал, – сказал Бинабик, оглядываясь через плечо. Темные силуэты дюжины воронов сидели плечом к плечу на ближайшем дереве, в точности как инквизиторы. – Боюсь, мы сильно опоздали.
Маленькими пальцами он развернул пергамент, который сильно пострадал от ударов клювов. Осталась лишь малая часть.
– Только фрагмент, – печально сказал Бинабик.
Саймон посмотрел на крошечные руны на обрывке манускрипта.
– Мы можем вернуться в рощу и поискать другие кусочки, – предложил он, хотя эта идея ему совсем не нравилась.
Тролль покачал головой.
– Боюсь, остальное можно найти только в желудках воронов – такая же судьба ждала и самого посланца вместе с оставшимся фрагментом, если бы мы опоздали. – Он прищурился и посмотрел на пергамент. – Несколько слов я могу различить, и у меня нет сомнений, что письмо предназначалось для нас. Видите? – Он указал на миниатюрную закорючку. – Это круг и перо Ордена Манускрипта. Послание отправил Хранитель манускрипта.
– Кто? – спросил Саймон.
– Терпение, Саймон-друг. Возможно, мы сумеем это понять по остаткам послания. – Он попытался осторожно разгладить кусочек манускрипта. – Так, я могу прочитать только два отрывка, – сказал он. – Вот первый: «… ся фальшивых посланцев»,  и еще: «Поспешите. Буря уже…»  Дальше подпись Хранителя.
– Фальшивый посланец, – выдохнул охваченный ужасом Саймон. – Именно такой сон мне приснился в доме Джелой. Доктор Моргенес говорил, чтобы я опасался фальшивого посланца.
Он попытался отбросить воспоминания о том сне. В нем доктор превращался в обугленный труп.
– Вероятно, эти слова означают «опасайся фальшивого посланца», – кивнул Бинабик. – И дальше: «Поспешите. Буря уже… начинается», я полагаю, так.
Жуткий страх, который вот уже несколько дней сдерживал Саймон, понемногу возвращался.
– Фальшивый посланец, – беспомощно повторил он. – Что это может означать? Кто автор послания, Бинабик?
Тролль покачал головой, спрятал кусочек пергамента в сумку, потом опустился на колени и сделал в снегу ямку.
– Хранитель манускрипта, а их совсем немного осталось в живых. Это мог быть Ярнауга, если он еще жив. Есть еще Диниван в Наббане. – Он положил серую птичку в ямку и осторожно накрыл ее снегом.
– Диниван? – переспросил Саймон.
– Помощник Ликтора Ранессина, главы вашей Матери Церкви, – ответил Бинабик. – Он очень хороший человек.
– Ликтор является частью вашего языческого круга? – внезапно заговорил стоявший рядом и молчавший Слудиг. Риммер заметно удивился. – Он заодно с троллями и им подобными?
Бинабик мимолетно улыбнулся.
– Не Ликтор. Отец Диниван, его помощник. И это вовсе не «круг язычников», Слудиг, а группа тех, кто хочет сохранить важные знания, – для таких тяжелых времен, как это. – Бинабик нахмурился. – Я думаю о том, кто еще мог отправить нам послание, – точнее, мне, ведь птицу сюда привлекло мастерство моего наставника. Если не те двое, которых я упоминал, тогда я просто не знаю, ведь Моргенес и Укекук мертвы. А других Хранителей манускрипта я не знаю – возможно, выбрали кого-то нового.
– Быть может, Джелой? – предположил Саймон.
Бинабик немного подумал, а потом покачал головой.
– Она одна из самых мудрейших среди мудрых, но Джелой никогда не была истинным Хранителем манускрипта, и я сомневаюсь, что она бы использовала руну Ордена вместо своей собственной. – Он уселся на спину Кантаки. – Мы подумаем о смысле предупреждения на ходу. Многие посланцы привели нас в это место, и многие другие, вне всякого сомнения, встретятся нам в следующие дни и недели. Кто из них окажется фальшивым? Это очень трудная головоломка.
– Смотрите, вороны улетают! – воскликнул Слудиг.
Саймон и Бинабик повернулись и увидели, как птицы взлетают с деревьев и, точно дым, поднимаются в серое небо, а потом сворачивают на северо-запад, и эхо их высокомерного карканья разносится во все стороны.
– Они выполнили то, ради чего их послали, – сказал Бинабик. – Теперь они возвращаются в Стормспайк, согласны?
Страх Саймона усилился.
– Ты хочешь сказать… Король Бурь послал их за нами?
– Я практически не сомневаюсь, что они должны были помешать нам получить это сообщение. – Бинабик наклонился и поднял с земли свой посох.
Саймон повернулся, чтобы проводить взглядом улетавших воронов. Его бы не удивило, если бы над темным северным горизонтом возникла огромная фигура с лишенной лица черной головой и красными горящими глазами.
– Грозовые тучи на горизонте выглядят очень темными, – сказал Саймон. – Они гораздо темнее, чем раньше.
– Парень прав, – мрачно согласился Слудиг. – Собирается суровая буря.
Бинабик вздохнул. Его круглое лицо также стало жестким.
– Последнюю часть послания мы все поняли, – сказал он. – Буря распространяется в разных направлениях. Нам предстоит долгое путешествие по открытой и незащищенной местности. Поэтому мы должны спешить изо всех сил.
Кантака зашагала вперед, Саймон и Слудиг направили лошадей вслед за волчицей. Саймон и сам не понимал, что заставило его оглянуться назад, ведь он знал, что увидит.
Вороны, превратившиеся в черные точки на ветру, исчезали из вида – они летели в сторону надвигавшейся бури.

Глава 13. Клан Жеребца

Отряд принца наконец оказался на равнине после месяца, проведенного в огромном древнем лесу. Когда они вышли из-за последней линии деревьев, перед ними открылись луга, неровная трава, окутанная утренним туманом, уходила к самому горизонту.
Отец Стрэнгъярд ускорил шаг, чтобы догнать Джелой. Женщина-ведьма решительно шагала по равнине, влажная трава покорно перед ней расступалась.
– Валада Джелой, – задыхаясь, заговорил Стрэнгъярд, – Моргенес написал замечательную книгу. Замечательную! Валада Джелой, вы читали этот отрывок? – Он начал перебирать разрозненные страницы, споткнулся о пригорок и с трудом устоял на ногах. – Мне кажется, здесь есть кое-что важное. Как глупо с моей стороны – тут очень много  важных отрывков. Какая поразительная книга!
Джелой положила руку на плечо Лелет, и девочка остановилась. Лелет не подняла головы, она просто стояла и смотрела в туман.
– Стрэнгъярд, вы себе навредите, – деловито сказала Джелой и выжидательно на него посмотрела. – Ну?
– Ой, как же так, – пробормотал архиварирус, рассеянно поправил повязку на глазу и едва не выронил кипу страниц, которые продолжал держать в руках. – Я не хотел, чтобы вы останавливались. Я могу читать на ходу.
– Повторяю, вы упадете и что-нибудь себе повредите, – сказала Джелой. – Читайте.
Стрэнгъярд не успел начать – в этот момент из леса вышли их спутники.
– Слава богу! – воскликнул Изорн, появившийся вместе с Деорнотом из-за деревьев. – Мы больше не в проклятом лесу, а на открытой местности!
Они осторожно поставили носилки с Санфуголом на землю, чтобы немного отдохнуть. Арфист довольно быстро поправлялся благодаря лечению Джелой, заражение крови ему больше не грозило, но идти он мог не более нескольких часов в день.
Джелой оглянулась.
– Благодарите Бога, сколько пожелаете, – предупредила она, – но очень скоро вы можете пожалеть, что лишились возможности укрываться за деревьями.
Остальная часть отряда медленно выбиралась из леса. Принц Джошуа помогал Тайгеру, который впал в оцепенение и плелся молча; его глаза застыли, словно он созерцал далекий рай, скрытый за затянутым туманом небом. Следом шли Воршева и герцогиня Гутрун.
– Прошло много лет с тех пор, как я в последний раз видел земли тритингов, – сказал Джошуа, – даже эти менее дикие места. – Он закрыл глаза и задумался, а потом снова посмотрел в сторону затянутого туманом горизонта. – Других таких земель в Светлом Арде нет – некоторые называют их Столом Бога.
– Если это и в самом деле Стол Бога, – со слабой улыбкой заметил Санфугол, – мой принц, то нас Он использует в качестве игральных костей. Да спасет меня Эйдон, но я должен был петь  о Джеке Мундводе и его гадких разбойниках, а не повторять их лесные прогулки. – Он с трудом слез с носилок. – Мне нужно выбраться из этого пыточного инструмента встряски и немного посидеть – нет, трава меня вполне устроит. Я боюсь, что моя больная нога и без того сырая.
– Вот тебе и благодарность, – с улыбкой сказал Изорн. – Пожалуй, я покажу тебе, что такое настоящая встряска, арфист.
– Ладно, – сказал Джошуа. – Мы отдохнем. Никто не ходит далеко, а если вы захотите отойти более чем на бросок камня, возьмите кого-нибудь с собой.
– Что ж, мы сумели выбраться из леса, – вздохнул Деорнот. – Жаль, что Эйнскалдир этого не видит. – Он подумал о могиле риммера в одном из тихих мест Шисей’рона, простом кургане, обозначенном лишь его шлемом и деревянным Деревом Стрэнгъярда. Даже дара исцеления Джелой оказалось недостаточно, чтобы спасти его от полученных им ужасных ран, когда он вел отряд, бежавший от норнов. Теперь яростный Эйнскалдир навеки останется лежать в месте упокоения, где не властвует время. – Он был суровым ублюдком, да благословит его Господь. – Деорнот покачал головой. – Эйнскалдир никогда не сдавался, но я не думаю, что он верил в наше спасение.
– Если бы не он, мы бы и не спаслись, – сказал Изорн. – Еще одно имя в списке.
– В каком списке?
– В списке долгов наших врагов – Скали, Элиаса и всех остальных. – Широкое лицо Изорна оставалось мрачным. – Это кровная месть. Однажды они за все заплатят. И тогда Эйнскалдир будет наблюдать за нами с небес. И смеяться.
Деорнот не нашел, что ответить. Если Эйнскалдир сможет наблюдать за сражениями с небес, он будет  смеяться. Несмотря на все свое благочестие, Деорнот жалел, что Эйнскалдир не застал языческие времена в Риммерсгарде и теперь будет вынужден провести вечность в более спокойном раю Эйдона.
Пока остальные отдыхали, Воршева что-то тихо сказала герцогине Гутрун, а потом начала спускаться по склону на влажный луг. Казалось, она двигается как во сне, ее глаза смотрели в пустоту, путь был бесцельным и извилистым, когда она шагала по мокрой траве.
– Воршева, – позвал Джошуа, и его голос стал более резким, чем обычно, – не отходи далеко одна. Туман очень густой, и ты скоро скроешься из вида.
– Ей придется отойти очень далеко, прежде чем мы перестанем ее слышать, принц Джошуа, – сказала герцогиня Гутрун, которая вела Тайгера, осторожно поддерживая его под локоть.
– Вполне возможно, – ответил Джошуа, – но я бы предпочел, чтобы нам не пришлось блуждать в тумане и кричать, выдавая наше присутствие любому, имеющему уши. Вы ведь не забыли, кто преследует нас от самого Наглимунда.
Гутрун с тревогой покачала головой, соглашаясь с принцем. Воршева, которая явно не слышала обращенных к ней слов, превратилась в смутную тень, мелькавшую в тумане, точно призрак.
– Будь проклята ее прямота, – мрачно сказал Джошуа, глядя ей вслед.
– Я пойду с ней, – сказала Джелой, повернувшись к Гутрун. – Пожалуйста, не отпускайте от себя девочку. – Она указала герцогине на Лелет, а потом решительно зашагала за Воршевой.
Джошуа грустно рассмеялся, глядя им вслед.
– Если я так управляю королевством, которое состоит из девяти человек, – сказал он Деорноту, – то мой брат может ничего не опасаться, сидя на Троне из костей дракона. Обычно люди спрашивали у моего отца Джона, что им следует сделать.
«Даже королева? – подумал Деорнот, но промолчал. Он наблюдал, как темная фигура Джелой догнала призрачную Воршеву. – Если ты имеешь дело с гордой и упрямой женщиной, тебе не следует измерять свои успехи степенью ее послушания».
– Пожалуйста, мой повелитель, – вместо этого сказал Деорнот, – не говорите о себе плохо. Вы устали, замерзли и испытываете голод. Позвольте мне развести костер.
– Нет, Деорнот. – Джошуа потер культю, словно она болела. – Мы не станем задерживаться здесь надолго. – Он обернулся и посмотрел в сторону леса и теней, которыми он был полон. – Нам нужно двигаться дальше, прежде чем мы сможем позволить себе длительный отдых. И мы остановимся там, где нас со всех сторон будет окружать открытое пространство. В таком случае, мы сможем увидеть любую приближающуюся опасность, хотя и сами будем на виду.
– Хорошая мысль, – заявил Санфугол, продолжавший сидеть на земле. – Это правда, и мы веселый отряд пилигримов.
– Пилигримы, направляющиеся в ад, но могут позволить себе веселиться, – заметил Джошуа и отошел в сторону, чтобы немного побыть одному.

* * *

– Тогда почему ты не скажешь ему? – В голосе Джелой слышался гнев, но ее желтые ястребиные глаза не выдавали никаких чувств. – Клянусь сучьями и ветвями, Воршева, ты уже не юная девушка, а женщина. Почему ты продолжаешь так себя вести?
На глазах Воршевы появились слезы.
– Я не знаю, – ответила она. – Просто я его не понимаю.
Джелой покачала головой.
– А я не понимаю всех вас. Большую часть своей жизни я провела далеко от людей, и все из-за этой смехотворной неуверенности – «я хочу то, я не желаю это…». Животные разумнее, так мне кажется. Они делают то, что должны, и не беспокоятся о том, что нельзя изменить. – Женщина-ведьма положила мозолистую руку на плечо Воршевы. – Почему ты тревожишься о вещах, которые не имеют значения? Принц Джошуа думает о тебе, тут не может быть ни малейших сомнений. Почему ты не можешь рассказать ему правду?
Ее спутница вздохнула.
– Он думает, что я глупая девчонка из фургона. И потому он ко мне холоден. Если я ему расскажу, станет только хуже… Извините. – Она сердито вытерла лицо потрепанным рукавом. – Все из-за того, что я снова увидела Фелувельт – так мой народ называет места, где луга смыкаются с тенью леса. Они навеяли множество воспоминаний и сделали меня несчастной…
– Валада Джелой? – услышали они голос отца Стрэнгъярда, невидимого в тумане, но он находился где-то совсем рядом. – Вы здесь? Валада Джелой?
На суровом лице Джелой появилось легкое раздражение.
– Здесь, Стрэнгъярд, – ответила она. – Что-то случилось?
Долговязый, неуклюжий архивариус появился из серого тумана.
– Нет, нет, я просто хотел… – он замолчал, глядя на залитое слезами лицо Воршевы. – О, мне очень жаль. Я поступил невежливо. Я вас оставлю. – Он повернулся, чтобы снова нырнуть в туман.
– Не уходите! – неожиданно заговорила Воршева. – Не покидайте нас, святой отец. Прогуляйтесь с нами.
Стрэнгъярд посмотрел на нее, потом перевел взгляд на Джелой.
– Я не хочу вам мешать, леди. Боюсь, все мои мысли были заняты тем, что я нашел в книге Моргенеса. – Со сползшей повязкой и редким хохолком влажных рыжих волос он походил на удивленного дятла.
Стрэнгъярд уже собрался исчезнуть, но женщина-ведьма успокаивающе подняла руку.
– Пойдемте с нами, Стрэнгъярд, как предложила Воршева. Быть может, я смогу лучше справиться с вашими проблемами. Мы вместе вернемся к остальным и поговорим по дороге.
Стрэнгъярд все еще держал в руках рукопись Моргенеса; несколько шагов он сделал молча, перебирая отдельные листы.
– Боюсь, я потерял нужный отрывок, – сказал он, шелестя пергаментами. – Я подумал, что это может оказаться важным, – там шла речь о магии – Искусстве, как его называл Моргенес. Меня поражают вещи, которые он знал… я и мечтать не мог… – он триумфально улыбнулся. – Вот, нашел. – Стрэнгъярд прищурился. – Как он великолепно владел словом…
Они сделали еще несколько шагов молча.
– Так вы его нам прочитаете? – наконец спросила Джелой.
– О, конечно! – Стрэнгъярд откашлялся.
«… По правде говоря, все предметы, относящиеся к Искусству, делятся на две большие категории, –  начал священник. – Те, чья ценность заключается в них самих, и те, важность которых заключена в их источнике. В противовес популярному суеверию, растение, найденное на кладбище, вовсе не обязательно окажется полезным из-за того, что оно там выросло, его ценность заключена в нем самом. Ну а так как кладбище оказывается единственным местом, где находят данное растение, связь между ними считается установленной, и их практически невозможно разделить. 
Другая категория полезных объектов – это те, что являются «сделанными», и их достоинства заключены в форме или чистом происхождении. Ситхи, которые давно овладели тайнами ремесла, скрытыми от смертных, сделали много предметов, чье появление уже само по себе является проявлением Искусства, хотя сами ситхи считают иначе. Таким образом, достоинство таких предметов состоит в их создании. Знаменитые стрелы Виндаомейо тому наглядный пример: они вырезаны из обычного дерева и снабжены перьями обычных птиц, но каждая такая стрела является сильным талисманом. 
Другие предметы берут могущество из вещества, из которого они сделаны. Великие мечи, упомянутые в утраченной книге Ниссеса, тому пример. Все они извлекают могущество из своего материала, хотя создание каждого являлось чрезвычайно сложной задачей. Миннеяр, меч короля Фингила, сделан из железного киля его лодки, железо доставили в Светлый Ард пираты-риммеры с запада, связь с которым давно утрачена. 
Шип, меч, еще недавно принадлежавший самому благородному рыцарю Престера Джона, сэру Камарису, выкован из сияющих осколков упавшей звезды, как и железо Миннеяра, вещества, чуждого Светлому Арду. А Скорбь, меч, которым, по утверждению Ниссеса, ситхи Инелуки убил собственного отца Короля-Эрла, сделан из ведьминого дерева и железа, двух элементов, которые долгое время считались противоположными и несовместимыми. Таким образом, каждый из этих мечей черпал свою силу, прежде всего, из неземного происхождения своего материала. Однако, благодаря различным историям, мы знаем, что при создании всех трех клинков использовались сильные Заклинания Творения, и могущество Трех Мечей может исходить как от вещества, так и от процесса их создания. 
Ти-туно, охотничий рог, вырезанный легендарным Мезу’туа из зуба дракона Хидохеби, еще один превосходный пример того, как могущественный артефакт может появиться из процесса создания и материала!.. 

Стрэнгъярд закончил читать.
– Дальше Моргенес рассказывает о других вещах, – продолжал Стрэнгъярд. – Разумеется, все это очень увлекательно – каким же все-таки замечательным ученым он был! – но я подумал, что именно отрывок о мечах может представлять особый интерес.
Джелой задумчиво кивнула.
– Так и есть. Я и сама размышляла о трех мечах, ставших нашей надеждой. Моргенес, как мне кажется, приводит серьезные доводы, объясняя их ценность. Быть может, они и в самом деле окажутся полезными в борьбе против Инелуки. Хорошо, что вы нашли эти сведения, Стрэнгъярд.
Розовые щеки священника густо покраснели.
– Вы очень добры. Слишком добры, – пробормотал он.
Джелой склонила голову набок.
– Я слышу остальных, – сказала она. – Ты успокоилась, Воршева?
Воршева кивнула.
– Я не такая дура, как вы думаете, – тихо ответила она.
Женщина-ведьма рассмеялась.
– Я не думаю, что ты дура. Я думаю, что большинство людей ведут  себя глупо, – в том числе и я сама, ведь я лишилась дома и брожу по лугам, точно заблудившаяся телка. Иногда очевидная глупость – это единственная возможная реакция на серьезные проблемы.
– Хм-м-м, – протянул сбитый с толку Стрэнгъярд. – Хм-м-м.

* * *

Потрепанный отряд принца Джошуа продолжал идти по лугам, затянутым туманом, на юг, в сторону реки Имстрекки, которая извивалась по всей ширине земель Высоких тритингов. Они разбили лагерь на открытой местности, дрожа под порывами ветра и дождем, стараясь оказаться поближе к небольшому костру. Джелой сварила суп из растений и кореньев, которые собрала. Он получился сытным и согревающим, но Деорнот пожалел об отсутствии чего-то более существенного.
– Позвольте мне завтра уйти вперед, милорд, – попросил он Джошуа, когда они сидели у костра. Все остальные, кроме Джелой, уже завернулись в плащи и легли спать, сбившись вместе, как семья маленьких котят. Женщина-ведьма решила немного прогуляться. – Я уверен, что сумею добыть одного или двух зайцев, а в кустарнике должны быть куропатки, даже в такое холодное лето. Мы не ели мяса уже несколько дней!
Джошуа позволил себе холодно улыбнуться.
– Я бы хотел ответить тебе да, мой добрый друг, но мне необходимы твои сильные руки и острый ум. Эти люди едва способны двигаться дальше – я говорю о тех, кто вообще может ходить. Да, конечно, я бы не отказался от хорошо прожаренного зайца, но ты мне нужен здесь. К тому же валада Джелой сказала мне, что человек может прожить без мяса годы.
Деорнот состроил гримасу.
– Только вот кто захочет? – Он внимательно посмотрел на принца.
И без того худощавый Джошуа заметно похудел, и теперь под кожей явственно проступали кости. Если у него и был лишний вес, он давно исчез, высокий лоб и светлые глаза делали принца похожим на статую древнего монаха-философа, а его взгляд был неизменно устремлен в пустоту, в то время как вокруг кипела жизнь.
Огонь шипел, сражаясь с сырым деревом.
– Тогда еще один вопрос, милорд, – тихо сказал Деорнот. – Неужели вы настолько уверены, что нам нужно идти к этой Скале Прощания и тащить больных, раненых людей через земли тритингов, чтобы до нее добраться? Я не хочу сказать ничего плохого о Джелой, у нее добрая душа, тут нет никаких сомнений, но это же так далеко? Граница с Эркинландом находится всего в нескольких лигах к западу. Мы наверняка найдем верные сердца в одном из городов долины Асу – даже если они слишком боятся вашего брата, чтобы приютить нас, мы наверняка сможем получить там еду и воду, а также теплую одежду для раненых.
Джошуа вздохнул и потер глаза.
– Может быть, Деорнот, может быть, – сказал он. – Поверь мне, такая мысль приходила мне в голову. – Он вытянул перед собой длинные ноги и пнул каблуком уголек, вывалившийся из костра. – Но мы не можем рисковать или терять время. Каждый час, который мы проведем на открытых лугах, станет дополнительным временем для патрулей Элиаса, чтобы нас отыскать, или шансом для нападения чего-то, куда более страшного. Нет, единственное место, куда мы можем отправиться, это Скала Прощания, о которой говорила Джелой, и чем раньше мы туда попадем, тем будет лучше. Эркинланд для нас потерян – во всяком случае, сейчас, а возможно, навсегда.
Принц покачал головой и снова погрузился в раздумья. Деорнот вздохнул и принялся бросать хворост в костер.

* * *

Утром третьего дня в лугах они вышли к берегу Имстрекки. Широкая река слабо светилась, отражая серое небо, тусклое серебро проливалось, как во сне, мимо темных влажных лугов. Голос воды был таким же приглушенным, как ее сияние, слабое журчание, подобное далекому разговору.
Люди Джошуа охотно расположились отдохнуть на речном берегу, наслаждаясь звуком и видом первой движущейся воды с тех пор, как они видели ее в в чащобе леса Альдхорт. Когда Гутрун и Воршева сообщили, что хотят отойти немного вниз по течению, чтобы спокойно помыться, Джошуа сразу же принялся возражать, опасаясь за их безопасность. Но Джелой предложила пойти вместе с ними, и принц неохотно согласился. Трудно было представить ситуацию, с которой женщина-ведьма не справилась бы.
– У меня такое ощущение, будто я и не покидала эти места, – сказала Воршева, болтая ногами в воде. Они выбрали песчаный берег с небольшой березовой рощей, расположившейся на островке посреди реки, где она становилась шире, к тому же деревья скрывали женщин от остальных путешественников. Голос Воршевы казался небрежным, но ее выдавало лицо. – Все так же, как в те времена, когда я была маленькой девочкой. – Она нахмурилась и принялась поливать водой многочисленные царапины на ногах. – Но какая здесь холодная вода!
Герцогиня Гутрун ослабила ворот платья. Она с некоторой опаской стояла на мелководье, и вода омывала ее пухлые икры, а потом наклонилась и осторожно побрызгала на шею и лицо.
– Совсем неплохо, – рассмеялась она. – Возле нашего дома в Элвритсхолле течет река Гратуваск – вот там вода действительно ледяная! Каждый год весной девушки из города отправляются туда купаться – и я в молодости так же поступала. – Она выпрямилась, и ее взгляд устремился куда-то вдаль. – Мужчины в этот день должны все утро оставаться дома под угрозой серьезного наказания, чтобы женщины могли спокойно поплескаться в Гратуваске. Но как же там было холодно! Река берет свое начало в снегах северных гор! Вы не слышали настоящего визга, пока не побывали рядом с сотнями девушек, бросающихся в реку авриля! – Она снова рассмеялась – Есть легенда, наверное, вы ее слышали, о молодом человеке, полном решимости посмотреть на девушек в Гратуваске, – в Риммерсгарде ее знают все, может быть, и вы слышали?.. – Она замолчала, и вода вылилась из ее сложенных ладоней. – Воршева? Ты нездорова?
Воршева наклонилась, и ее лицо стало бледным, как молоко.
– Просто мне больно, – хрипло ответила она и выпрямилась. – Скоро все пройдет. Вот видите, мне уже лучше. Расскажите свою историю.
Гутрун бросила на Воршеву подозрительный взгляд. Но прежде, чем герцогиня успела что-то сказать, заговорила Джелой, сидевшая рядом на берегу, где она расчесывала волосы Лелет гребнем из рыбной кости.
– Историю лучше отложить, – резко сказала женщина-ведьма. – Взгляните – мы не одни. – Воршева и Гутрун повернулись в ту сторону, куда указывала Джелой. В трех или четырех фурлонгах от них на пригорке стоял всадник. Он был слишком далеко, чтобы разглядеть его лицо, но не оставалось никаких сомнений, что он смотрел в их сторону. Все женщины, и даже Лелет, не сводили с всадника широко раскрытых глаз. Прошло несколько мгновений – им показалось, что их сердца перестали биться, – потом всадник развернул лошадь, спустился с пригорка и исчез из вида.
– Как… как страшно, – сказала герцогиня, сжимая ворот платья мокрой рукой. – Кто это? Ужасные норны?
– Не могу сказать, – хрипло ответила Джелой. – Но нам нужно вернуться, чтобы рассказать Джошуа о всаднике, если он его не видел. Теперь нас должны интересовать любые незнакомцы, будь то враги или друзья.
Воршева вздрогнула. Ее лицо все еще оставалось бледным.
– В лугах не бывает дружелюбных незнакомцев, – сказала она.
Новость, принесенная женщинами, убедила Джошуа, что они больше не могут задерживаться. Отряду ничего не оставалось, как собрать свои немногочисленные вещи и снова двинуться в путь на восток, вдоль берега Имстрекки, протекавшей мимо границы уже ставшего далеким и превратившегося в темную полоску на туманном северном горизонте леса.
За весь день они больше никого не встретили.
– Эти земли выглядят плодородными, – заметил Деорнот, когда они искали место для лагеря. – Вам не кажется странным, что мы не видели людей на берегах реки, если не считать того одинокого всадника?
– Одного всадника вполне достаточно, – мрачно ответил Джошуа.
– Мой народ никогда не любил эти места, они находятся слишком близко к лесу, – дрогнувшим голосом сказала Воршева. – Под деревьями обитают души мертвецов.
Джошуа вздохнул.
– Еще год назад я бы посмеялся над подобными словами, но теперь я и сам их видел или вещи еще более страшные. Спаси нас Господь, во что превратился мир!
Джелой, готовившая постель из травы для маленькой Лелет, подняла голову.
– Мир остается неизменным, принц Джошуа, – сказала она. – Просто в трудные часы наше зрение проясняется. Свет городов затуманивает множество теней, которые прекрасно видны под луной.
Деорнот проснулся посреди ночи от того, что сердце отчаянно стучало у него в груди. Ему приснился сон. Король Элиас превратился в веретенообразное существо с острыми когтями и красными глазами – прицепился к спине принца Джошуа, который его не видел, и, казалось, будто он не знал, что его брат здесь. Деорнот пытался ему сказать, но Джошуа отказывался слушать, лишь улыбался и шел по улицам Эрчестера и нес на спине ужасного Элиаса, похожего на изуродованного ребенка. Всякий раз, когда Джошуа наклонялся, чтобы погладить по голове какого-то ребенка или бросить монетку нищему, Элиас протягивал руки и уничтожал то хорошее, что пытался сделать принц: отнимал монету или царапал ребенку лицо грязными когтями. И вскоре за Джошуа шла разозленная толпа и с криками требовала его наказания, но принц ничего не замечал, хотя Деорнот кричал и указывал на злобное существо, сидевшее на его плечах.
Проснувшись в предрассветных лугах, Деорнот потряс головой, пытаясь избавиться от чувства тревоги. Лицо Элиаса из сна, высохшее и жалкое, продолжало его преследовать. Деорнот сел и огляделся по сторонам. Весь лагерь спал, за исключением валады Джелой, которая погрузилась в размышления, сидя возле последних угольков почти погасшего костра.
Деорнот снова лег и попытался заснуть, но не мог – он боялся, что вернется страшный сон. Наконец, недовольный собственной слабостью, он встал, встряхнул свой плащ, подошел к огню и сел рядом с Джелой.
Женщина-ведьма не подняла головы, ее лицо заливал красный свет угольков, глаза не мигая смотрели на них, словно в мире ничего больше не существовало. Губы бесшумно шевелились; Деорнот почувствовал, как по спине у него пробежал холодок. Что она делает? Следует ли ее разбудить?
Рот Джелой продолжал свою работу, голос стал громче, превратившись в шепот:
– … Амерасу, где ты? Твой образ туманен… и я слаба… 
Рука Деорнота застыла в дюйме от грубого рукава одеяния женщины-ведьмы.
– … Если ты способна соединить разумы, сделай это сейчас… –  голос Джелой зашумел, точно ветер. – О, пожалуйста… –  по ее морщинистой щеке скатилась алая слеза.
Отчаянный шепот Джелой заставил Деорнота вернуться в свою импровизированную постель, но некоторое время ему не удавалось заснуть, он лежал и смотрел на сине-белые звезды.

* * *

Он снова проснулся перед рассветом – на этот раз его разбудил Джошуа. Принц потряс Деорнота за плечо и поднес лишенную кисти правую руку к губам, призывая к молчанию. Рыцарь поднял голову и увидел черное пятно на западе, более темное, чем ночной туман. Оно приближалось, двигаясь вдоль реки, и в их сторону по траве катился приглушенный стук копыт. Сердце Деорнота отчаянно колотилось. Он нащупал на земле ножны, и ему стало немного легче, когда пальцы сжали рукоять его меча. Джошуа отполз в сторону, чтобы разбудить остальных.
– Где женщина-ведьма? – напряженно прошептал Деорнот, но принц был уже слишком далеко, чтобы его услышать, и Деорнот подполз к Санфуголу.
Арфист, спавший не слишком крепко, сразу проснулся.
– Не шевелись, – прошептал рыцарь. – К нам приближаются всадники.
– Кто? – спросил Санфугол.
Деорнот покачал головой.
Приближавшиеся всадники, которые все еще немногим отличались от теней, почти бесшумно разделились на несколько групп и стали окружать лагерь. Деорнот не мог не восхищаться их превосходным владением лошадьми и одновременно проклинать луки и колчаны со стрелами у них за спинами. Глупо сражаться мечами против всадников – даже если они люди. Деорнот подумал, что насчитал две дюжины врагов, впрочем, в сумеречном свете он мог и ошибаться.
Деорнот поднялся на ноги, как и некоторые другие члены отряда. Остававшийся рядом Джошуа обнажил Найдел, шорох стали о кожу прозвучал громко, как крик. Окружившие их всадники остановили лошадей, и на миг установилась полная тишина. Человек, проходивший мимо на расстоянии броска камня, даже не заподозрил бы, что рядом кто-то есть, не говоря уже о двух отрядах, готовых вступить в схватку.
Тишину нарушил холодный голос:
– Вы вторглись в земли клана Мердон! Сложите оружие!
Огниво ударило о сталь, загорелся факел, и на лагерь легли длинные тени. Всадники в плащах с поднятыми капюшонами ощетинились кругом копий.
– Бросайте оружие на землю! – голос говорил на вестерлинге с сильным акцентом. – Вы пленники хранителей рэнда. Если вы окажете сопротивление, мы вас всех убьем. – Загорелось еще несколько факелов.
Ночь внезапно наполнилась вооруженными тенями.
– Милосердный Эйдон! – послышался голос герцогини Гутрун откуда-то рядом. – Добрая Элизия, что теперь?
К ним направилась мощная фигура – Изорн собрался успокоить мать.
– Не двигайтесь! – раздался лишенный плоти голос, а через мгновение всадник направил свою лошадь вперед, опустив вниз острие копья, наконечник которого сверкнул в свете факелов. – Я слышал голос женщины, – продолжал всадник. – Не делайте глупостей, и мы сохраним им жизнь. Мы не звери.
– А что будет с остальными? – спросил Джошуа, выступив вперед на свет. – С нами много раненых и больных. Что вы сделаете с нами?
Всадник наклонился вперед, чтобы посмотреть на Джошуа, и на миг в свете факелов стало видно его лицо под капюшоном – грубые черты, заплетенная в косички борода, на щеках шрамы. На запястьях позвякивали тяжелые браслеты. Деорнот почувствовал, что напряжение немного отступило. Во всяком случае, их враги оказались смертными.
Всадник сплюнул на темную траву.
– Вы пленники. И вы не задаете вопросов. Решение примет марш-тан. – Он повернулся к своим спутникам. – Озберн, Канрет, постройте их в круг, чтобы они были готовы двигаться дальше! – Он развернул коня, чтобы наблюдать, как Джошуа, Деорнота и остальных строят под угрозой копий в круг, очерченный факелами.
– Ваш марш-тан будет недоволен, если вы будете плохо с нами обращаться, – заявил Джошуа.
Командир отряда рассмеялся.
– Он будет недоволен мной еще больше, если к полудню вы не окажетесь возле фургонов. – Он повернулся к одному из других всадников. – Здесь все? – Всадник указал на Санфугола древком копья.
– Все, Хотвиг. Шесть мужчин, две женщины, один ребенок. Вот только этот не может ходить.
– Не важно, положи его на лошадь, поперек седла, если потребуется. Нам нужно спешить.
Когда они начали движение, Деорнот подобрался поближе к Джошуа.
– Могло быть гораздо хуже, – прошептал он принцу. – Если бы нас догнали норны, а не поймали тритинги.
Принц ничего не ответил. Деорнот коснулся его плеча и почувствовал, как подобно бочарным клепкам напряжены мышцы принца.
– Что-то не так, принц Джошуа? Быть может, тритинги заключили союз с Элиасом? Милорд?
Один из всадников посмотрел вниз и холодно усмехнулся.
– Молчите, обитатели каменных домов, – прорычал он. – Берегите дыхание, оно вам пригодится, чтобы идти за нами и не отставать.
Джошуа повернул встревоженное лицо к Деорноту.
– Ты его слышал? – прошептал принц. – Ты слышал?
– Что такое? – обеспокоенно ответил Деорнот.
– Шесть мужчин, две женщины и ребенок, – прошипел Джошуа, озираясь по сторонам. – Две женщины! Где Воршева? 
Один из всадников ткнул древком копья Джошуа в плечо, и принц погрузился в мрачное молчание. Они уже шагали между лошадьми, когда на востоке появились первые лучи солнца.

* * *

Рейчел Дракониха лежала на своей жесткой постели в комнате для прислуги, и ей казалось, будто она слышит скрип виселиц, который не перекрывает даже вой ветра, разгуливавшего среди зубчатых стен. Там появилось еще девять тел, в том числе канцлер Хелфсин, и теперь они раскачивались над воротами Нирулаг, танцуя под яростную музыку ветра.
Рядом с Рейчел кто-то плакал.
– Сарра? Это ты, – прошептала Рейчел. – Сарра?
Плач стих.
– Д-да, госпожа, – последовал приглушенный ответ.
– Благословенный Риап, и о чем ты плачешь? Ты разбудишь остальных! – Рядом с Саррой и Рейчел теперь спали только три женщины, но все пять кроватей были сдвинуты вместе, чтобы сохранить тепло в большой холодной комнате.
Казалось, Сарра старалась успокоиться, но, когда она заговорила, ее голос прервался рыданиями.
– Мне… мне страшно, г-госпожа Рейчел.
– И чего ты боишься, глупая девчонка, ветра? – Рейчел села, прижимая к груди тонкое одеяло. – Да, приближается буря, но ты же не раз слышала, как воет ветер. – Слабый свет факела, сочившийся сквозь дверной проем, освещал бледное личико девушки.
– Так… говорила моя бабушка… – горничная хрипло раскашлялась. – Бабушка говорила, что в такие ночи… бродят души мертвецов. И что можно… услышать их голоса в в-ветре…
Рейчел была благодарна темноте, скрывшей, как она содрогнулась. Если такие ночи бывают, то сегодняшняя самая подходящая. Ветер с самого заката свирепствовал, как раненое животное, выл в трубах Хейхолта, стучал в двери и окна напряженными тонкими пальцами.
Она постаралась говорить твердо.
– Мертвые не разгуливают в моем  замке, глупая девчонка. А теперь спи, Сарра, пока из-за тебя у других не появились кошмары. – Рейчел опустилась на кровать, пытаясь найти положение, при котором не болела бы спина. – Засыпай, Сарра, – добавила Рейчел. – Ветер не может причинить тебе вреда, а завтра у нас много работы. Добрый Господь знает, нам придется собирать то, что сломал ветер.
– Извините. – Бледное лицо отвернулось.
Через несколько мгновений Сарра затихла, а Рейчел смотрела в темноту и прислушивалась к беспокойным ночным голосам.

Должно быть, она заснула – трудно сказать, когда вокруг так темно, – но Рейчел знала, что уже некоторое время прислушивается к звуку, скрывавшемуся за песней ветра, тихому, осторожному шороху, как будто когти птицы скребли по черепице.
Кто-то стоял у двери.
И если прежде она спала, то сейчас мгновенно проснулась. Когда Рейчел повернула голову в сторону, она увидела, как тень скользит по полоске света под дверью. Шорох стал громче, затем послышался чей-то плач.
– Сарра? – прошептала Рейчел, решившая, что шум разбудил горничную, но ответа не последовало.
Рейчел продолжала слушать, лежа в темноте с широко раскрытыми глазами. Она уже не сомневалась, что странные звуки доносятся из коридора, – у запертой двери кто-то стоял.
– Пожалуйста , – кто-то шептал снаружи, – пожалуйста… 
Рейчел села, чувствуя, как в висках стучит кровь, потом резко поставила босые ноги на холодный пол. Быть может, она все еще спит? Нет, теперь она полностью проснулась, и голос показался ей мальчишеским, похожим…
Царапанье в дверь стало нетерпеливым, казалось, что тот, кто находился снаружи, напуган – кем бы он ни был, подумала Рейчел, он очень сильно напуган,  чтобы так царапать дверь… Блуждающая душа, бездомное существо, одиноко скитающееся в жуткой ночи в поисках давно исчезнувшей постели?
Рейчел приблизилась к двери, бесшумная, как снег. От страха у нее громко стучало сердце. Ветер вдруг стих. Она стояла в темноте, и тишину нарушало лишь дыхание спавших горничных да жалобное царапанье в дверь.
– Пожалуйста, –  снова едва слышно заговорил голос, – мне страшно… 
Рейчел сотворила знак Дерева у себя на груди и отодвинула засов. И хотя выбор был сделан, она открывала дверь очень медленно: Рейчел все еще опасалось того, что могла увидеть.
Одинокий факел, горевший дальше по коридору, высветил хрупкую фигуру с шапкой волос и тонкими, как у чучела, руками и ногами. В глазах, обращенных к Рейчел, виднелись потемневшие белки, словно они были обожжены.
– Помогите мне, – сказал странный гость, перешагивая через порог в объятия Рейчел.
– Саймон! – воскликнула Рейчел, вопреки всему ее сердце наполняла надежда.
Он вернулся, сквозь огонь. Сквозь смерть.
– Сай… Саймон? – сказал мальчик, глаза которого закрылись от усталости и боли. – Саймон мертв. Он… он умер… в огне. Прайрат его убил…
И он потерял сознание. Рейчел втащила его в комнату, закрыла дверь и плотно задвинула засов, а потом отправилась на поиски свечи. Ветер насмешливо завывал снаружи; и если в нем были другие голоса, Рейчел их не узнала.

– Это Джеремия, ученик свечника, – удивленно сказала Сарра, когда Рейчел смывала засохшую кровь с лица мальчика.
В пламени свечи Джеремия выглядел как старик – такое впечатление производили его запавшие глаза и поцарапанные щеки.
– Но он был таким розовощеким мальчишкой, – сказала Рейчел. Ее разум кипел – она не забыла произнесенных Джеремией слов, но все следовало делать постепенно, шаг за шагом. Что подумает никчемная девчонка, если она позволит себе впасть в панику? – Что с ним могло произойти? – проворчала Рейчел. – Он худой, как тростинка.
Вокруг них собрались все горничные, набросившие одеяла на ночные рубашки. Джейл, уже не такая крепкая, как прежде, ведь теперь ей приходилось делать львиную долю всей работы, смотрела на потерявшего сознание мальчишку.
– Кажется, кто-то говорил, что Джеремия сбежал? – нахмурившись, сказала Джейл. – И почему же он вернулся?
– Не будь дурой, – сказала Рейчел, пытаясь стащить рубашку через голову Джеремии так, чтобы не разбудить его. – Если он сбежал, то как он мог посреди ночи вернуться в Хейхолт? Прилетел на крыльях?
– Тогда объясните нам, где  он был? – спросила другая девушка.
Шок от появления Джеремии оказался таким сильным, что подобная почти дерзость осталась без внимания старшей горничной.
– Помогите мне его перевернуть, – сказала она, стаскивая с него рубашку. – Мы положим его спать в… О! Элизия, Матерь Божья! – Она ошеломленно смолкла.
Стоявшая рядом с ней Сарра заплакала.
Спину юноши покрывали многочисленные кровавые рубцы.
– Я чувствую… меня тошнит! – пробормотала Джейл и отшатнулась.
– Не будь дурой! – холодно повторила Рейчел, вновь обретая уверенность. – Вымой лицо, а потом принеси воды в тазу. И влажную чистую тряпицу. Простыню с кровати, где спала Хепзиба, разорви на полосы для повязок. Клянусь Страданиями Риапа, неужели я все должна делать сама?
На повязки ушла вся простыня, и им пришлось взять кусок еще от одной. Рубцами оказались покрыты еще и ноги Джеремии.

* * *

Джеремия пришел в себя перед рассветом. Сначала его глаза метались по комнате, однако он ничего не видел, но через некоторое время начал воспринимать окружающий мир. Сарра, на милом лице которой печаль и жалость отражались так, словно оно стало зеркалом, принесла ему воды.
– Где я? – наконец спросил он.
– Ты в помещении для слуг, мальчик, – деловито ответила Рейчел. – Что тебе следовало бы знать и самому. А теперь расскажи, в каких безобразиях ты участвовал?
Некоторое время Джеремия бессмысленно смотрел на нее.
– Вы – Рейчел Дракониха, – наконец сказал он.
Несмотря на усталость, страх и поздний час, горничным лишь с большим трудом удалось сдержать улыбки. Однако Рейчел, казалось, ни в малейшей степени не обиделась.
– Я Рейчел, – согласилась она. – А где был ты, мальчик? Мы слышали, что ты сбежал.
– Вы подумали, что я Саймон, – удивленно сказал Джеремия, оглядывая комнату. – Он был моим другом – но он мертв, не так ли? А я – тоже умер?
– Нет, ты жив, – сказала Рейчел. – Что с тобой случилось? – Она наклонилась, чтобы убрать спутанные волосы Джеремии с глаз, и ее рука на мгновение задержалась на его щеке. – Теперь ты в безопасности. Говори с нами.
Казалось, он снова погрузился в сон, но потом все же открыл глаза.
– Я действительно пытался убежать, – теперь он говорил более внятно. – Когда королевские солдаты избили моего хозяина Джейкоба и выгнали его за ворота, той же ночью я попытался уйти, но стража меня поймала. Они отдали меня Инчу.
Рейчел нахмурилась.
– Этому животному.
Глаза Джеремии широко раскрылись.
– Инч хуже любого животного, – тихо сказал он. – Он заявил, что я буду его учеником у горна… в кузнице. Инч считает, что он там король… – лицо мальчика сморщилось, и он неожиданно заплакал. – Он говорит… что теперь он доктор  Инч. Он бил меня и… он меня использовал.
Рейчел наклонилась к нему, чтобы стереть своим платком его слезы. Девушки сотворили знак Дерева.
Рыдания Джеремии постепенно стихали.
– Это самое худшее… из всего, что здесь есть, – прошептал он.
– Ты что-то сказал, мальчик, – деловито заговорила Рейчел. – Про советника короля. И Саймона. Повтори свои слова.
Джеремия широко раскрыл наполненные слезами глаза.
– Прайрат их убил. Саймона и Моргенеса. Священник вошел туда вместе с солдатами. Моргенес вступил с ним в поединок, но покои доктора сгорели, а вместе с ними Саймон и Моргенес.
– Откуда ты это знаешь? – резко спросила она. – Как ты вообще там оказался?
– Прайрат сам сказал! Он пришел к Инчу. Иногда он хвастается… ну что убил Моргенеса. Иногда помогает Инчу… делать б-больно людям. – Теперь Джеремия снова говорил с трудом. – Иногда… иногда священник уводит людей с собой… уходит вместе с ними. И они не возвращаются. – Он с трудом перевел дыхание. – И есть еще… другие вещи. Там у них. Ужасные. О Господи, не отсылайте меня обратно. – Он сжал запястье Рейчел. – Пожалуйста, спрячьте меня!
Рейчел постаралась скрыть потрясение. Она сознательно отказалась от мыслей о Саймоне, решив обдумать слова Джеремии позднее, когда останется одна. Но, несмотря на жесткий самоконтроль, Рейчел почувствовала, как ее наполняет ненависть, – ничего подобного прежде ей испытывать не доводилось.
– Мы не позволим им тебя забрать, – сказала она, и ее спокойный уверенный голос ясно давал понять, что всякий, кто посмеет возражать, обязательно об этом пожалеет. – Мы… мы… – она смолкла, неожиданно смутившись.
Они не могли долго прятать мальчика в комнате для слуг, в особенности, если он сбежал из кузницы, расположенной под Хейхолтом.
– А какие там были «другие вещи»? – спросила Джейл.
В ее карих кошачьих глазах застыло недоумение.
– Сейчас вам всем лучше помолчать, – приказала Рейчел, но Джеремия уже начал отвечать на вопрос.
– Я н-не знаю, – сказал он. – Там… движущиеся тени. Тени без людей. И какие-то вещи… они есть – а потом исчезают. И голоса… – он содрогнулся, глаза Джеремии смотрели мимо пламени свечи в темный угол комнаты. – Голоса, которые плачут и поют, и… и… – на глазах у него вновь появились слезы.
– Все, достаточно, – сказала Рейчел, недовольная собой, что позволила мальчику говорить так долго.
Ее подопечные, как испуганные овечки, обменивались быстрыми взглядами.
«Элизия! – подумала Рейчел. – Только этого мне не хватало – чтобы последние девушки сбежали из замка».
– Слишком много разговоров, – сказала она вслух. – Мальчику необходим отдых. Он ужасно устал, его били, он болтает всякую чепуху.
Джеремия слабо покачал головой.
– Я говорю правду, – пробормотал он. – Не отдавайте меня им!
– Мы не отдадим, – заверила его Рейчел. – Отправляйся спать. Если мы не сможем тебя спрятать, то придумаем способ вывести из Хейхолта. Ты можешь отправиться к родственникам, кем бы они ни были. Мы спрячем тебя от одноглазого дьявола Инча.
– … И Прайрата, – невнятно добавил Джеремия, снова начиная засыпать. – Он… говорит… с голосами…
Через мгновение мальчик уже спал. Рейчел увидела, что страх на заострившихся от голода лицах девушек немного отступил. Она посмотрела на Джеремию, и сердце в ее груди стало жестким, как камень. Этот священник-дьявол Прайрат! Убийца! Что за чуму навлек он на их дом, что за мерзость поселилась в ее любимом Хейхолте?
И что он сделал с ее Саймоном?
Она повернулась и сурово посмотрела на девушек, глядевших на нее широко раскрытыми глазами.
– Сейчас вам лучше всего лечь спать, пока еще есть возможность, – прорычала Рейчел. – Это происшествие не изменит того, что вам придется мыть полы, как только взойдет солнце.
Они разошлись по своим постелям, Рейчел задула свечу и улеглась вместе с холодными мыслями. А ветер все еще искал способ ворваться внутрь.

* * *

Утреннее солнце поднялось над серым одеялом облаков. Его рассеянный свет лег на холмистые луга тритингов, но не сумел избавить от росы бесконечные пространства травы прерий и вереск. Деорнот промок до бедер и ужасно устал от долгого перехода.
Тритинги не стали останавливаться для трапезы, вместо этого они прямо в седлах перекусили сушеным мясом и фруктами из своих седельных сумок. Пленникам не предложили пищи, им лишь однажды позволили короткий отдых в середине утра, и за это время Деорнот и Джошуа тихо поспрашивали остальных о том, где может быть Воршева. Никто не видел, как она уходила, хотя Джелой сказала, что она разбудила Воршеву, как только услышала стук копыт лошадей приближающихся всадников.
– Она родилась в этих землях, – сказала женщина-ведьма принцу. – Я бы не стала из-за нее тревожиться. – Однако лицо Джелой показывало, что она обеспокоена.
Хотвиг и его люди не дали долго отдыхать людям Джошуа, подняли их на ноги, и марш продолжился. Вскоре поднялся ветер, дувший с северо-запада, сначала слабый, но потом он усилился, так что ленты, привязанные к седлам тритингов, стали развеваться, как турнирные знамена, а длинная трава начала клониться к земле. Пленники брели вперед, дрожа от холода во влажной одежде.
Вскоре стали попадаться следы человеческого обитания: небольшие стада, пасущиеся на невысоких холмах, за которыми наблюдали одинокие всадники. Когда солнце приблизилось к зениту, им стали попадаться более крупные стада, пока пленники не оказались возле одного из притоков Имстрекки, на берегах которого паслись огромные стада. Казалось, одно бесконечное стадо простирается от горизонта до горизонта, по большей части там был обычный скот, но попадались и косматые бизоны, и быки с длинными завитыми рогами, которые поднимали головы и затуманенными взорами наблюдали за проходящими мимо пленниками, продолжая неспешно жевать.
– Очевидно, этот народ не следует советам Джелой переходить на растительную пищу, – заметил Деорнот. – Здесь достаточно мяса, чтобы накормить весь Светлый Ард. – Он с надеждой посмотрел на своего принца, но улыбка Джошуа была усталой.
– Многие из них больны, – заявила Гутрун. За время длительных отлучек супруга она твердой рукой вела хозяйство в Элвритсхолле и справедливо полагала, что разбирается в домашнем скоте. – Смотрите, для такого большого стада здесь слишком мало телят.
Один из всадников, который прислушивался к их разговору, презрительно фыркнул, словно хотел показать презрение к мнению пленников, но один из его спутников кивнул и сказал:
– Это плохой год. Многие коровы умерли во время родов. А другие едят, но не нагуливают вес. – Борода тритинга затрепетала на ветру. – Это плохой год, – повторил он.
Тут и там, среди огромных стад, попадались круги фургонов, каждый круг очерчивали поспешно возведенные ограды. Сами фургоны были сделаны из дерева, с большими высокими колесами, но в целом они сильно отличались друг от друга. Некоторые были высотой в двух или трех мужчин – дома на колесах с деревянными крышами и окнами со ставнями. Другие представляли собой фургон с кроватями, с натянутыми матерчатыми тентами, так что ткань трепетала на ветру. Дети играли в огороженном пространстве или бегали среди дружелюбного домашнего скота. В некоторых загонах паслись лошади – и это не были тяжеловозы или обычные тягловые лошади. Даже издалека было видно, что это настоящие породистые скакуны со стройными ногами и развевающимися гривами.
– О господи, если бы у нас было хотя бы несколько таких лошадей, – с завистью сказал Деорнот. – Но нам нечего предложить взамен. Я ужасно устал от ходьбы.
Джошуа посмотрел на него с горьким юмором.
– Мы можем считать себя удачливыми, если выберемся отсюда живыми, Деорнот, а ты надеешься раздобыть боевых скакунов? Я бы предпочел иметь твой оптимизм, а не их лошадей.
По мере того как тритинги вместе с пленниками двигались на юг, лагеря фургонов стали располагаться все ближе друг к другу, как грибы после осеннего дождя. Вокруг поселений постоянно курсировали конные отряды; охрана людей Джошуа обменивалась громкими криками с некоторыми из них. Вскоре фургоны стояли уже так близко друг от друга, что у пленников возникло ощущение, что они идут по городу без улиц.
Наконец они добрались до большого загона, чьи шесты украшали яркие орнаменты из металла и полированного дерева, гремящего на ветру. Большая часть всадников разъехалась в разные стороны, но их лидер Хотвиг и шестеро или семеро других всадников провели пленников через вращающиеся ворота. Внутри загона находилось несколько огороженных мест, в одном из них содержались два десятка превосходных лошадей, в другом – полдюжины блестящих и хорошо ухоженных телок. Отдельно содержался огромный жеребец, чья роскошная грива была украшена золотыми и красными лентами. Великолепный скакун не обратил на них ни малейшего внимания, он стоял, опустив голову к земле, – монарх, привыкший, что все смотрят на него, а сам ни на кого не обращающий внимания. Мужчины, сопровождавшие отряд Джошуа, с благоговением прикладывали руки к глазам, когда проходили мимо.
– Это их клановое животное, – сказала Джелой, не обращаясь ни к кому конкретно.
В дальнем конце лагеря стоял великолепный фургон с широкими колесами и тяжелыми спицами, над крышей которого развевалось знамя с золотой лошадью. Перед ним стояли две фигуры, крупный мужчина и молодая девушка. Девушка заплетала длинную бороду мужчины в две толстые косы, свисавшие ему на грудь. Несмотря на возраст – он выглядел лет на шестьдесят, – его черные волосы лишь слегка тронуло серебро, а широкий торс покрывали мышцы. В огромных руках с множеством колец и браслетов он держал чашу.
Всадники остановились и спешились. Хотвиг направился к мужчине и остановился перед ним.
– Мы поймали несколько человек, вторгшихся в Фелувельт без твоего разрешения, марш-тан: шестеро мужчин, две женщины и ребенок.
Марш-тан оглядел пленников с ног до головы. На его лице появилась широкая кривозубая улыбка.
– Принц Джошуа Безрукий, – сказал он без малейшего удивления. – Теперь, когда твой каменный дом пал, ты пришел, чтобы жить под небом, как это делают мужчины? – Он сделал долгий глоток из чаши, осушив ее до дна, а потом протянул ее девушке и отпустил ее взмахом руки.
– Фиколмий, – сказал Джошуа с некоторым удивлением. – Значит, теперь ты стал марш-таном.
– Когда пришло время Выбора, из всех вождей против меня вышел только Блемант. Я разбил его голову, как яйцо. – Фиколмий расхохотался, похлопывая по только что заплетенной бороде, а потом смолк и нахмурил брови, как пойманный в сети бык. – Где моя дочь?
– Если речь идет о младшей, то ты только что ее отослал, – ответил Джошуа.
Фиколмий сжал кулак от гнева, а потом снова расхохотался.
– Глупые трюки, Джошуа. Ты знаешь, кого я имел в виду. Где она?
– Я скажу тебе правду, – ответил Джошуа. – Я не знаю, где она.
Марш-тан посмотрел на Джошуа с любопытством.
– Итак, – наконец заговорил он, – сейчас ты занимаешь совсем не такое высокое положение в мире, обитатель каменных домов. Ты вторгся в земли свободных тритингов, к тому же ты украл мою дочь. Быть может, ты будешь мне нравиться больше со второй отсеченной рукой. Я об этом подумаю. – Он поднял тяжелую волосатую руку и сделал небрежный жест Хотвигу. – Отправь их в один из загонов для быков, пока не решу, кому из них отрубить голову, а кого сохранить.
– Да защитит нас милосердный Эйдон, – пробормотал отец Стрэнгъярд.
Марк-тан рассмеялся и небрежным движением отвел от глаз прядь волос.
– И дай этим городским крысам, Хотвиг, несколько одеял и немного пищи. В противном случае ночной воздух их прикончит и лишит меня развлечения.
Когда Джошуа и остальных увели, Фиколмий криком снова подозвал девушку и приказал ей принести еще вина.

КОНЕЦ ПЕРВОГО ТОМА

Глоссарий

ЛЮДИ 
ЭРКИНЛАНДЕРЫ

Барнабас, сторож в часовне Хейхолта.
Брейагар, граф Вестфолда, лорд-констебль Хейхолта во времена правления Элиаса.
Гамволд, солдат, погиб во время нападения норнов в Альдхорте.
Годвиг, барон Селлодшира.
Гриммрик, солдат, спутник Саймона в путешествии из Наглимунда.
Гутвульф, граф Утаниата, Рука Верховного короля.
Деорнот, сэр, рыцарь Джошуа, иногда его называют «Правая рука принца».
Джейл, горничная в замке.
Джейкоб, свечной мастер в замке.
Джек Мундвод, мифический лесной бандит.
Джеремия, сын свечного мастера.
Джон, король Джон Пресбитер, Верховный король.
Джошуа, принц, младший сын Джона, лорд Наглимунда, прозванный Однорукий.
Джудит, старшая повариха на кухне.
Иелда, женщина из Фальшира, землевладелица в Гадринсетте.
Инч, помощник лекаря, позже старший мастер-литейщик.
Колмунд, оруженосец Камариса, позже барон Родстэнби.
Лангриан, монах из Ходерунда.
Лелет, личная горничная Мириамель.
Малахия, одно из имен, под которым скрывается Мириамель.
Мария, одно из имен, под которым скрывается Мириамель.
Мириамель, принцесса, единственный ребенок Элиаса.
Моргенес, Хранитель манускрипта, лекарь во дворце короля Джона, друг Саймона.
Озгаль, член мифической банды Мундвода.
Остраэль, пикейщик, сын Фирсфрама из Ранчестера.
Рейчел, старшая горничная.
Риба, кухонная служанка в замке.
Рубен Медведь, кузнец в замке.
Саймон, при рождении назван Сеоман, кухонный мальчик в замке.
Санфугол, менестрель Джошуа.
Сарра, горничная в замке.
Старший кухонный работник в Хейхолте, которому подчиняется Саймон.
Стрэнгъярд, отец, архивариус в Наглимунде.
Тайгер, шут (настоящее имя Круин).
Фенгболд, граф Фальшира.
Хелмфест, солдат из отряда, бежавшего из Наглимунда.
Хелфсин, отец, канцлер Хейхолта.
Хепзиба, горничная в замке.
Шем, конюх в замке.
Эйстан, стражник из Наглимунда, спутник Саймона.
Элиас, принц, старший сын Престера Джона, позже Верховный король.
Эльстан Фискерн, первый эркинландский правитель Хейхолта.
Этельбирн, солдат, спутник Саймона в путешествии из Наглимунда.

ЭРНИСТИРИЙЦЫ

Арноран, эрнистирийский менестрель.
Багба, бог домашнего скота.
Гвитинн, принц, сын Ллута, сводный брат Мегвин.
Гилсгиат, капитан корабля, прозванный Старик.
Инавен, третья жена Ллута.
Кадрахэк-Краннир, монах неизвестного ордена.
Краобан, старый рыцарь, советник короля Ллута.
Куам, Черная Собака, бог земли, покровитель рудокопов.
Ллут-аб-Ллитинн, король Эрнистира.
Мегвин, принцесса, дочь Ллута, сводная сестра Гвитинна.
Мирча, богиня дождя, жена Бриниоха.
Муллахи, жители владений Эолейра, Над-Муллах.
Мурхаг Однорукий, бог.
Небесный Бриниох, бог неба.
Ринн из Котелка, бог.
Синнах, принц, возглавлял сражение при Кноке.
Эолейр, граф Над-Муллаха, посол короля Ллута.
Эрн, легендарный основатель Эрнистира.

РИММЕРЫ

Гутрун, герцогиня Элвритсхолла, жена Изгримнура, мать Изорна.
Изгримнур, герцог Элвритсхолла, муж Гутрун.
Изорн, сын Изгримнура и Гутрун.
Инген Джеггер, Черный Риммер, хозяин гончих норнов.
Исборн, первый герцог Риммерсгарда во время правления Джона, также псевдоним его сына.
Ниссе (Ниссес), священник-помощник Хьелдина, автор книги «Дю Сварденвирд».
Святой Скенди, основатель аббатства.
Скали, тан Кальдскрика по прозвищу Острый-Нос.
Скоди, молодая женщина из риммеров в Гринсэби.
Слудиг, молодой солдат, спутник Саймона.
Сторфот, тан Вественнби.
Тоннруд, тан Скогги, дядя герцогини Гутрун.
Удун, древний бог неба.
Фингил, король, первый правитель Хейхолта, Кровавый Король.
Хенфиск, священник из Ходерунда.
Хьелдин, король, сын Фингила, Безумный Король.
Эйнскалдир, командир из Риммерсгарда.
Элврит, первый король риммер Светлого Арда.
Эндэ, ребенок у Скоди.
Ярнауга, Хранитель манускрипта из Тунголдира.

НАББАНАЙЦЫ

Анитуллис, бывший император.
Антиппа, дочь Леобардиса и Нессаланты.
Ардривис, последний император, дядя Камариса.
Аспитис Превес – герцог Дрины и Эдне.
Бенигарис, сын герцога Леобардиса и Нессаланты.
Бенидривин, аристократический дом Наббана, герб – Зимородок.
Веллигис, эскритор.
Диниван, секретарь Ликтора Ранессина.
Домитис, епископ собора Cвятого Сутрина в Эрчестере.
Иллиса, покойная мать Мириамель, жена Элиаса, сестра Нессаланты.
Ингадарины, аристократическая семья, герб – Альбатрос.
Камарис-са-Винитта, брат Леобардиса, друг Престера Джона.
Клавес, бывший император.
Клавин, наббанайский аристократический дом, герб – Пеликан.
Крексис Козел, бывший император.
Ларексис III, бывший Ликтор Матери Церкви.
Леобардис, герцог Наббана, отец Бенигариса, Вареллана и Антиппы.
Нейлин, спутник Септеса.
Нессаланта, герцогиня Наббана, мать Бенигариса, тетя Мириамель.
Нуанни (Нуаннис), древний бог моря, Наббан.
Пелиппа, аристократка из «Книги Эйдона», святая, прозванная Пелиппа с острова.
Прайрат, отец, священник, алхимик, маг, советник Элиаса.
Преван, аристократическая семья, герб – Морской ястреб.
Ранессин, Ликтор (урожденный Освин из Стэншира, эркинландер), глава Церкви.
Риаппа, святой, прозванный Риап в Эркинланде.
Роваллес, спутник Септеса.
Сулис, лорд, Король Цапля, иногда его называют Сулис Отступник: наббанайский аристократ, основатель Дома Сулиан, самым известным представителем которого является сэр Флуирен.
Тьягарис, первый император.
Турес, юный паж Аспитиса.
Флуирен, сэр, знаменитый рыцарь короля Джона из опозоренного дома Сулиан.
Усирис Эйдон, в эйдонитской религии Сын Бога.
Элизия, мать Усириса.
Эметтин, легендарный рыцарь.

СИТХИ

Адиту, дочь Ликимейи и Шима’онари; сестра Джирики.
Амерасу и-Сендиту но’э-Са’онсерей, мать Инелуки и Хакатри, прабабушка Джирики, прозванная Первая Бабушка, также известная под именем Амерасу, Рожденная на корабле.
Ан’наи, соратник Джирики, спутник на охоте.
Виндаомейо Лучник, древний мастер по изготовлению стрел в Тумет’айе.
Джирики (и-Са’онсерей), принц, сын Шима’онари и Ликимейи.
Дитя ветра, герой песни Адиту.
Женщина-с-сетью, героиня песни Адиту.
Ивовый Прутик, так Адиту называет Джирики.
Ийю-Анигато, Эри-король, отец Инелуки.
Инелуки, принц, в настоящий момент Король Бурь.
Кендрайа’аро, дядя Джирики.
Ки’ушапо, спутник Джирики на охоте.
Кролик, так Джирики называет Адиту.
Леди Серебряная маска и Лорд Красные глаза, имена, данные Скоди, королеве Утук’ку и Инелуки.
Ликимейя, Королева Детей Рассвета, Хозяйка Дома Ежегодного Танца.
Майе’са, женщина-ситхи.
Мезумиира, ситхи (богиня Луны).
Ненаис’а, женщина-ситхи, героиня песни, жила в Энки э-Шао’сэй.
Облачная-Песнь, герой из песни Адиту.
Певец Неба, герой песни Адиту.
Утук’ку Сейт-Хамака, королева норнов, правительница Наккиги.
Садорожденные, все хикеда’я, чьи корни можно проследить от Венихадо’сэ, «Сада».
Сендиту, мать Амерасу.
Сиянди, спутник Саймона и Джирики в путешествии к Урмшейму.
Слушающий Камень, герой песни Адиту.
Фонарщик, герой песни Адиту.
Хакатри, старший брат Инелуки, тяжело ранен Хидохеби, пропал на Западе.
Шима’онари, король зида’я, правитель Джао э-тинукай’и.

КАНУКИ

Бинабик (Бинбиникгабеник), ученик Укекука, друг Саймона.
Канголик, Призывающий Духов.
Киккасут, король птиц.
Кинкипа Снегов, богиня холода и снега.
Лингит, легендарный сын Седды, отец кануков и людей.
Макукуйа, у кануков богиня снежных лавин.
Мораг Слепой, бог смерти.
Нануика, Охотница.
Седда, богиня Луны, жена Киккасута.
Сискви (Сисквинанамук), младшая дочь Пастыря и Охотницы, невеста Бинабика.
Сненнек, пастух из Нижнего Чугика, член отряда Сискви.
Чукку, легендарный герой троллей.
Уамманак, Пастух.
Укекук, Поющий племени Минтахок, наставник Бинабика.
Яана, легендарная дочь Седды, мать ситхи.

ТРИТИНГИ

Блемант, вождь, которого Фиколмий убил, чтобы стать марк-таном.
Воршева, спутница Джошуа, дочь вождя клана.
Громовержец травы, клятва клана тритингов (относится к Жеребцам).
Канрет, представитель Высоких тритингов.
Клан Мердон, к которому принадлежит Воршева (Клан Жеребца).
Озберн, представитель Высоких тритингов.
Утварт, хочет жениться на Воршеве.
Фиколмий, отец Воршевы, марк-тан Клана Мердон и всех высоких тритингов.
Хотвиг, хранитель рэнда, Высокие тритинги.
Хьяра, младшая сестра Воршевы.
Четырехногий, клятва клана тритингов (относится к Жеребцам).

ВРАННЫ

Тагамак, отец Тиамака.
Та Что Заберет Нас Всех , богиня смерти у враннов.
Та Что Породила Человечество , богиня.
Тот Кто Всегда Ступает По Песку , бог.
Тот Кто Гнет Деревья , бог.
Те Кто Выдыхают Мрак , боги враннов.
Тиамак, ученый, переписывается с Моргенесом.
Роахог, горшечник, старейшина враннов.
Старый Могаиб, старейшина враннов.

ПЕРДРУИНЦЫ

Алеспо, слуга графа Стриве.
Ксорастра, хозяйка «Чаши Пелиппы».
Ленти, слуга графа Стриве, также известен как Ави Стетто.
Миддастри, купец, друг Тиамака.
Сеаллио, привратник на постоялом дворе «Чаша Пелиппы».
Синестрис, лодочник, живет на побережье над Вранном.
Стриве, граф Ансис Пелиппе и всего Пердруина.
Таллистро, сэр, знаменитый рыцарь; член Большого стола короля Престера Джона.
Чаристра, племянница Ксорастры, хозяйки «Чаши Пелиппы».

ДРУГИЕ

Врен, мальчик-хирка.
Ган Итаи, ниски, певица, отгоняющая килп на «Облаке Эдне».
Имаи-ан, дварр.
Йис-фидри, дварр, муж Йис-хадры, хранитель Зала Узоров.
Йис-хадра, дварр, жена Йис-фидри, хранительница Зала Узоров.
Руян Ве, известный как Навигатор, привел тинукеда’я и всех остальных в Светлый Ард.
Те Что Не Знают Света, жители Стормспайка.
Хонса, девочка хирка, одна из детей у Скоди.
Шо-венэй, дварр.

МЕСТА

Альдхорт, огромный лес, занимающий большую часть Светлого Арда.
Амстрейа, название, данное тритингами реке Имстрекка.
Анитуллийская дорога, главная магистраль в Наббан с востока, через Коммеянскую долину.
Ансис Пеллипе, столица и самый крупный город Пердруина.
Асу’а, Смотрящий-на-Восток, имя, данное ситхи Хейхолту.
Асу, город на восточной границе Эркинланда.
Банифа-ша-дзе, Зал Узоров в Мезуту’а.
Баррейлеан, река на границе Эрнистира и Эркинланда, которую в Эркинланде называют Гринвейд.
Басеа-са-Репра, портовый город на северном побережье Наббана, в Эметтинском заливе, означает «Устье-реки».
Беллидан, город на Анитуллийской дороге, в Коммеянской долине.
Белая Дорога, проходит вдоль северной границы леса Альдхорт в Белой Пустоши.
Варинстен, остров недалеко от побережья Эркинланда, место, где родился король Джон.
Вениха До’сэ, Сад, легендарный дом зида’я (ситхи), хикеда’я (норны) и тинукеда’я (ниски и дварры).
Винитта, южный остров, родина Камариса и Дома Бенидривин.
Вихайак, название, данное кануками Стормспайку.
Ворота Дождей, вход в Джао э-тинукай’и.
Вульфхолт, свободное владение Гутвульфа в Утаниате.
Гадринсетт, город на пересечении рек Стеффлод и Имстрекки, построенный беженцами из Эркинланда.
Гранис Сакрана, город в Коммеянской долине, Наббан.
Гратуваск, река в Риммерсгарде, которая протекает мимо Элвритсхолла.
Гренамман, южный остров, недалеко от Наббана.
Гринсэби, город в Белой Пустоши, недалеко от Альдхорта.
Да’ай Чикиза, брошенный город ситхи на восточной стороне гряды Вилдхельм в Альдхорте, названный «Дерево поющего ветра».
Деревенская Роща, родная деревня Тиамака во Вранне.
Диллати, горный район в Эрнистире, к юго-западу от Эрнисдарка.
Джао э-тинукай’и «Лодка в океане деревьев», единственное существующее поселение ситхи, находится в Альдхорте.
Джина-Т’сеней (ситхи), один из Девяти городов ситхи, сейчас на дне океана.
Дорога Фонтанов, живописное место в городе Наббан.
Дрина, баронетство, ранее принадлежавшее Девасаллю, отдано Аспитису Бенигарисом.
Зал Свидетеля, арена в Мезуту’а, где стоит Осколок.
Зал Узоров, место, где дварры рисовали обычные и морские карты на камнях.
Зал Эха, священное место на горе Минтахок.
Залив Фираннос, находится к югу от Наббана, местонахождение Южных островов.
Залив Эмметин, находится к северу от Наббана.
Заэ-и’мирита, катакомбы, очевидно, построенные или переделенные дваррами.
Иджарджук, так кануки называют Урмшейм.
Имстрекка, западно-восточная река, протекающая через Эркинланд и владения Высоких тритингов.
Кандия, мифическая древняя империя на далеком юге.
Кванитупул, большой город на границе Вранна.
Кементари, один из Девяти городов ситхи, судя по всему, на  или рядом с островом Варинстен.
Клоду, озеро, место Сражения в Озерном крае, война тритингов.
Коммеянская долина, выходит на Наббан.
Краннир, обнесенный стенами город на побережье Эрнистира.
«Красный дельфин», таверна в Ансис Пелиппе.
Летние Ворота, вход в Джао э-тинукай’и, также называются Шао Иригу.
Маленький Нос, также известна под названием Ямок, гора в Икануке, где погибли родители Бинабика.
Мезуту’а, город дварров под эрнистирийскими горами Грианспог; один из Девяти городов ситхи.
Мирме, озеро в Наббане.
Наарвед, город в Риммерсгарде.
Наккига «Маска Слез», разрушенный город норнов рядом с горой Стормспайк, а также восстановленный город внутри горы. Старая версия – один из Девяти городов ситхи.
Огохак, глубокая пропасть в Минтахоке, где казнят преступников.
Озеро Голубой грязи, находится в предгорьях Тролльфелса, летний дом кануков.
«Пернатый угорь», таверна на острове Винитта.
Ре Сури’эни, название, данное ситхи реке, протекающей через Шисей’рон.
Сад, который исчез, Вениха до’сэ.
Санцеллан Маистревис, бывший дворец императора, сейчас герцогский дворец в Наббане.
Санцеллан Эйдонитис, дворец, в котором живет Ликтор, сердце Церкви эйдонитов.
Санцелланский Холм, самый высокий холм в Наббане, место, где находятся оба Санцеллана.
Селлодшир, эркинландское баронетство к западу от Гленивента.
Сесуад’ра, Скала Прощания, место расставания ситхи и норнов.
Скалистая гавань, мыс в Пердруинском Ансис Пелиппе.
Скогги, владение в Риммерсгарде, дом тана Тоннруда.
Совебек, заброшенный город в Белых Пустошах, к востоку от монастыря Св. Скенди.
Ста-Мирор, центральная гора в Пердруине, также называется «Шпиль Стриве».
Старая дорога Тумет’ай, тянется на юг от древнего города Тумет’ай через Белые Пустоши.
Стеффлод, река, протекающая внутри и по границе леса Альдхорт.
Стормспайк, горный дом норнов, также называется «Наккига», риммеры зовут его Стурмспейк.
Телигур, город, выращивающий виноград в северном Наббане.
Тумет’ай (ситхи), северный город, похороненный подо льдом к востоку от Иканука, один из Девяти городов ситхи.
Урмшейм, драконья гора к северу от Белой Пустоши.
Утаниат, герцогство в северо-западном Эркинланде.
Фелувельт, так тритинги называют часть южных лугов, находящихся в тени Альдхорта.
Хикехикайо, брошенный город дварров, который находится под риммергардскими горами Вестивегг, а также один из Девяти городов ситхи.
Халхейм, мифическая страна мертвых в религии Риммерсгарда.
Хьюэншир, город на севере Эркинланда, расположен к западу от Наглимунда.
«Чаша Пелиппы», постоялый двор в Кванитупуле.
Чидсик Аб Лингит, у кануков Дом предков, находится на горе Минтахок в Икануке.
Шао Иригу, название, данное ситхи Летним Воротам.
Шисей’рон, название, данное ситхи юго-западной части Альдхорта.
Эбенгеат, торговый город в Эрнистире, на берегу реки Баррейлеан.
Эдне, озеро, находится в Наббане, во владениях Дома Преван.
Энки э-Шао’сэй («Летний город»), на востоке Альдхорта, давно разрушен.
Ясира, место встреч ситхи в Джао э-тинукай’и.

СУЩЕСТВА

Атарин, лошадь Камариса.
Буккен, так в Риммерсгарде называют копателей; «боганики» – на кануке.
Быстролет, один из голубей Тиамака.
Вилдаликс, лошадь Деорнота, от Фиколмия.
Виньяфод, лошадь Джошуа, от Фиколмия.
Ганты, отвратительные, хитиновые, кажущиеся разумными существа из Вранна.
Гиганты, огромные лохматые человекоподобные существа.
Гюне, так в Риммерсгарде называют гигантов.
Золотой Каэрукама’о, дракон, отец Хидохеби.
Игьярдук, Ледяной червь из Урмшейма.
Искательница, кобыла Саймона.
Кантака, волчица, спутница Бинабика.
Килпа, человекоподобное морское существо.
Клешня, один из голубей Тиамака.
Копатели, маленькие человекоподобные существа, живущие под землей.
Красноглаз, один из голубей Тиамака.
Медолюб, один из голубей Тиамака.
Мухощуп, маленькое отвратительное болотное насекомое.
Нику’а, ведущая гончая Ингена.
Рим, лошадь для пахоты.
Стая из Стормспайка, охотничьи собаки норнов.
Хидохеби, Черный Червь, мать Шуракаи и Игьярдука, убита Инелуки; эрнистирийцы называют ее Дрочнатейр.
Чернилка, один из голубей Тиамака.
Шуракаи, Огненный дракон, убитый под Хейхолтом, из его костей сделан Трон.

ПРЕДМЕТЫ

«Баллада про Мойру Круглопятого», песня сомнительного содержания, которую поют Санфугол и отец Стрэнгъярд.
Битва в долине Хахинка, сражение между троллями и риммерами.
Битва Озерного края, главное сражение в Войне тритингов у озера Клоду.
Большой Стол, совет рыцарей и героев короля Джона.
Гагара, Выдра, названия звезд во Вранне.
День подведения итогов, в эйдонитской религии день последнего суда и конца мира смертных.
Дерево, Дерево казни, на котором вниз головой повесили Усириса, в настоящий момент священный символ эйдонитской религии.
Дети Навигатора, так себя называют тинукеда’йа.
Дети Эрна, так дварры называют эрнистирийцев.
Дни Огня, возможно, очень древняя эра Светлого Арда (невнятные ссылки Джелой).
Дом Ежегодного Танца, родовое имя Джирики, переведенное на вестерлинг.
«Дю Сварденвирд», полумифическая пророческая книга, написанная Ниссесом.
Желтокорень, трава, которая используется для заваривания чая во Вранне (и везде на юге).
«Завоеватель», игра в кости, популярная среди солдат.
Звездочки, маленькие белые цветы.
Иленит, дорогой, сверкающий металл.
Индрейю, меч Джирики, сделанный из ведьминового дерева.
«Кабан и копья», эмблема Гутвульфа из Утаниата.
Кангканг, канукский спиртной напиток.
Квалнир, меч Изгримнура.
Квиксвид, специя.
Котелок Ринна, эрнистирийский призыв к сражению.
Крейл, так ситхи называют «солнечные плоды».
Крюк, звезда (возможно, та же, которую ситхи называют «Посох Луйаса»).
Ледяной дом, священное место кануков, в котором проводятся ритуалы, призывающие весну.
Лютетрава, длинная трава.
Майног, съедобное растение с широкими листьями, растет во Вранне.
Манса конноис, молитва «единения», брачная молитва.
Миннеяр, железный меч короля Фингила, унаследованный по линии Элврита.
Мокфойл, цветущая трава.
Монетасинтис, одна сотая императора.
«Награда путника», популярный сорт эля.
Найдел, меч Джошуа.
«Облако Эдне», корабль Аспитиса Превеса.
Оиндат, черное копье Эрна.
Осколок, Свидетель в Мезуту’а.
«Охотничье вино», канукский спиртной напиток (для особых событий и по большей части только для женщин).
Песчаная пальма, дерево, которое растет на болоте.
Последний день зимы, день в Икануке, когда проводится Ритуал призыва весны.
Посох Лу’йаса, линия из трех звезд в северо-восточном квадранте неба, начало ювена Поющая Арфа, Свидетель в Наккиге, находится в Колодце.
«Прощальный камень», эрнистирийская песня про Скалу Прощания.
Пруд, очевидно, Свидетель в древнем Асу’а.
Пятьдесят Семей, аристократические Дома Наббана.
Реника, Летний Фонарь, так ситхи называют звезду, которая указывает на конец лета.
Речное-яблоко, болотный плод.
Ритуал Возрождения, весенняя церемония кануков, призывающая весну, проводится кануками в Ледяном доме.
Са Асдридан Кондикиллес, «Звезда Завоеватель».
Серебряное дерево, древесина, которую предпочитают строители-ситхи.
Сеть Мезумииру, созвездие; у кануков: Одеяло Седды.
Сияющий Коготь, меч Престера Джона, содержащий гвоздь из Дерева и кость пальца святого Эльстана Фискерна.
Скорбь, меч из железа и ведьминого дерева, выкованный Инелуки, подарок Элиасу (ситхи: Джингизу).
«Сотфенгсель», корабль Элврита, похороненный около Скипхавена.
Столб и Дерево, символ Матери Церкви.
Ти-туно, знаменитый рог ситхи.
Туманный Фонарь, Свидетель из Тумет’айа.
«Эн семблис эйдонитис», знаменитая религиозная книга, посвященная философским основам эйдонитской религии и жизни Усириса.
Фестиваль ветра, праздник враннов.
Фонарь, звезда (возможно, та же, которую ситхи называют Реника).
Цитрил, кислый пахучий корень для жевания.
Часовня Элизии, знаменитая часовня в церкви Святого Сутрина в Эрчестере.
«Шент», по имеющимся сведениям, – игра, привезенная ситхи из Венихадо’сэ.
Шесть песен уважительной просьбы, ритуал ситхи.
Шип, звездный меч Камариса.
Язык Огня, Свидетель в Хикехикайо.

ЗНАЧЕНИЯ ГАДАЛЬНЫХ КОСТЕЙ БИНАБИКА

Бескрылая птица. 
Круг камней. 
Облака в ущелье. 
Развернутый дротик. 
Рыба-Копье. 
Тенистый путь. 
Упирающийся баран. 
Факел у входа в пещеру. 
Черная расщелина. 

ПРАЗДНИКИ

фейервер , 2, Праздник свечей.
маррис , 25, День Элизии.
авриль , 1, День обманов.
авриль , 30, Ночь побивания камнями.
майа ,1, День Бельтейна.
ювен , 23, Канун летнего солнцестояния.
тьягар , 15, День святого Сутрина.
анитул , 1, Праздник середины мансы.
септандер , 29, День святого Граниса.
октандер , 3, Канун бороны.
новандер , 1, День души.
декандер , 21, День святого Таната.
декандер , 24, Праздник святого Эйдона.

МЕСЯЦЫ

джоневер. 
фейервер. 
маррис. 
авриль. 
майа. 
ювен. 
тьягар. 
анитл. 
септандер. 
октандер. 
новандер. 
декандер. 

СЛОВА И ФРАЗЫ

Эрнистир 
Гойрах , «безумный» или «дикий».
Домхайни , «дварры».
Избахта , «рыбачья лодка».
ситхи , «Мирные».

Наббан 
Ан самблис Эйдонитис , «Подобно Эйдону».
Вейр майнис , «Великий зеленый», океан.
Дуос валстей : «Божья воля».
Дуос ванпонденсис , феата ворум лексеран! «Всемогущий бог, да будет таким твой закон».
Ликтор , «Говорящий», глава Церкви.
«Писатель», входит в группу советников Ликтора.
Са асдридан кондикиллес,  «Звезда Завоевателя».

Пердруин 
Ави стетто , «У меня есть нож».
Охе, во стетто , «Да, у него есть нож».

Канук 
Айа , «назад» (Хиникайа – возвращайся).
Амму , «сейчас».
Атку , «жители нижних земель».
Боганики , «копатели».
Гайоп , «спасибо».
Крухок , «риммер».
Крухокук , множественное число, риммеры.
Мосок , «ищи».
Муканг , «хватит».
Нинит , «иди сюда».
Нихук , «в атаку».
Соса  (повелительное): «иди сюда».
Хиник , «иди» или «уходи».
Чаш , «верно» или «правильно».
Чок , «беги».

Риммерспакк 
Ваэр , «осторожно».
Виер соммен марровен , «мы друзья».
Гьяльэс , кюнден ! Примерно: «оставьте его в покое, дети!».
Двернинг , дварр.
Кюнди-манни , «мальчик-мужчина».
Риммерсманни , «риммер».
Хайа , да.
Халад , кюнде ! «прекрати, дитя».

Ситхи (и норны) 
Ай, Наккига, о’до‘тке стажо  – (норн) – Ах, Наккига, я тебя подвел.
Асу’а , «Смотрящий-на-Восток».
Венихас’анх ! Клянусь Садом!
Зида’я , «Дети Рассвета», ситхи.
И’асупра-перойхин ! – «Позор моего дома!».
Инва  (норн), «иди сюда».
Иси-иси’ийе-а , «это действительно смертный».
Рас , уважительное обращение, «господин» или «благородный господин».
Руакха , «умирающий».
Скей’ , «остановись».
Стайа Эйме , «Белая стрела».
Судхода’я , «Дети Заката», смертные.
С’хью , примерно «лорд».
Хьянха , «лодки пилигримов».
Хикеда’йей , второе лицо, множественное число от хикеда’я – вы, норны.
Хикеда’я , «Дети облаков», норны.
Хикка , «Тот, кто несет».